← Назад к обзору

Я–твой

Шепот в коконе из льда

Утро в Хогвартсе началось с промозглого тумана, который просачивался сквозь щели в оконных рамах и оседал мелкой росой на каменных полах. Для Лиззи Гретхем это утро было самым тяжелым за все семь лет обучения. Когда она вошла в общую гостиную Гриффиндора, разговоры смолкли мгновенно. Джеймс Поттер, сидевший у камина с «Золотым снитчем» в руках, даже не поднял головы, методично подбрасывая мячик вверх. Сириус Блэк, напротив, в упор сверлил её взглядом, полным гремучей смеси ярости и разолюченности.

– Ты всё-таки это сделала, – бросил Сириус, когда она попыталась пройти мимо. – Променяла нас на это ничтожество.

Лиззи остановилась, чувствуя, как внутри всё сжимается. Ей отчаянно хотелось подойти к нему, коснуться его руки, чтобы разрядить это колючее напряжение, но она знала — Сириус сейчас оттолкнет её. А холод отчуждения близких людей ранил её сильнее, чем любое заклятие.

– Я никого не меняла, – тихо ответила она, кутаясь в теплый шарф. – Я просто... я нашла то, что мне нужно.

– Тебе нужен Пожиратель Смерти в постели? – грубо хохотнул Сириус, и Джеймс наконец перестал ловить снитч, сжимая его в кулаке.

– Хватит, Бродяга, – глухо произнес Поттер. – Она сделала выбор. Пусть идет.

Лиззи выскочила из гостиной, едва сдерживая слезы. Весь путь до кабинета Трансфигурации она чувствовала себя мишенью. Студенты оборачивались, тыкали пальцами, перешептывались. Вчерашняя сцена в Большом зале стала главной новостью. Гриффиндорка на коленях у Слизеринского ледяного принца — это было похлеще любого проигрыша в Квиддич.

Эван Розье ждал её у входа в кабинет. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его лицо снова было той самой непроницаемой маской, которую он носил годами. Бледный, безупречный, пугающий. Рядом с ним отирался Эйвери, что-то быстро говоря, но Эван, казалось, его не слушал. Его глаза — серые, как предгрозовое небо — следили за каждым движением Лиззи, пока она приближалась.

Как только она оказалась в радиусе его досягаемости, он не сказал ни слова. Он просто протянул руку, схватил её за локоть и потянул на себя. Это было грубо, почти бесцеремонно, но Лиззи почувствовала, как по телу разливается волна облегчения. Его пальцы были холодными, но этот холод был ей знаком, он был её якорем.

– Ты выглядишь паршиво, Гретхем, – вместо приветствия бросил он, когда они вошли в класс и заняли заднюю парту. Эван всегда выбирал места подальше от глаз преподавателей, где можно было безнаказанно игнорировать лекцию.

– Твои друзья довели тебя до слез? Какая жалость. Я думал, гриффиндорская доблесть подразумевает наличие хребта.

Лиззи не обиделась. Она знала, что за этой напускной грубостью скрывается его собственная неуклюжая попытка проявить интерес. Она просто подвинулась ближе, практически забираясь под его мантию, и прижалась лбом к его плечу.

– Они не понимают, Эван. Никто не понимает.

Розье напрягся. Он чувствовал на себе взгляды Макгонагалл и остальных учеников. Быть «расклеившимся» при Барти — это одно, но выставлять свои чувства напоказ перед всей школой... Это претило его натуре. Однако, когда Лиззи робко взяла его за ладонь под столом, сплетая свои пальцы с его, он не отстранился. Напротив, его большая ладонь накрыла её руку, сжимая почти до боли.

– Им и не нужно понимать, – отрезал он, глядя прямо перед собой. – Ты — моя. Это всё, что имеет значение. Остальное — шум.

– Твоя? – Лиззи подняла голову, заглядывая ему в лицо. – Как будто я какая-то вещь, Эван?

Он медленно повернул голову. На его губах заиграла та самая гадкая, надменная усмешка, которая обычно заставляла людей пятиться.

– Именно, Гретхем. Очень ценная и крайне нелогичная вещь. Которую я, пожалуй, оставлю себе, чтобы посмотреть, сколько еще правил ты нарушишь ради одного моего взгляда.

Он потянулся и, игнорируя начавшуюся лекцию, заправил выбившуюся прядь её волос за ухо. Его пальцы задержались на её щеке, и на мгновение его взгляд смягчился настолько, что Лиззи на секунду забыла, как дышать. Это был момент чистой, неразбавленной нежности, скрытой под слоями грязи и предрассудков.

После уроков они столкнулись с Мародерами в коридоре третьего этажа. Сириус и Джеймс преградили им путь.

– Розье, убери от неё руки, – процедил Поттер, вынимая палочку. – Мы не позволим тебе пудрить ей мозги своей чистопородной чепухой.

Эван неспешно отпустил руку Лиззи и сделал шаг вперед, заслоняя её собой. В его глазах вспыхнул опасный огонек. Он любил конфликты, он жил ими.

– Поттер, ты всегда был на редкость недогадливым, – голос Эвана звучал лениво и опасно. – Лиззи здесь, потому что она сама этого хочет. В отличие от вашей компании, я не требую от неё соответствовать какому-то идеалу «героини».

– Ты используешь её! – выкрикнул Сириус. – Ты — фанатик, Розье. Ты носишь клеймо, или скоро наденешь его. Ты хочешь затащить её в ту же яму, в которой гниешь сам?

Эван рассмеялся — сухим, безрадостным смехом.

– Даже если так, Блэк, она идет туда добровольно. Посмотри на неё. Она дрожит от холода, который исходит от вас. Вы — её «семья», но вы первые отвернулись, как только она перестала быть удобной.

Лиззи вышла из-за спины Эвана. Она видела, как побелели костяшки пальцев Сириуса на палочке. Ей было больно, невыносимо больно видеть этот разрыв, но слова Эвана, какими бы жестокими они ни были, попали в цель.

– Сириус, Джеймс... пожалуйста, – прошептала она. – Перестаньте. Я не прошу вас любить его. Я прошу вас не ненавидеть меня.

– Мы не ненавидим тебя, Лиззи, – голос Римуса Люпина, стоявшего чуть позади, прозвучал печально. – Мы просто боимся за тебя. Ты ищешь тепло там, где только лед.

– Вы ошибаетесь, – твердо сказала Лиззи.

Она повернулась к Эвану и, на глазах у всех, обхватила его за пояс, пряча лицо у него на груди. Это был вызов. Это был окончательный разрыв с прошлым.

Эван на мгновение замер, его тело стало жестким, как сталь. Он посмотрел на Мародеров поверх головы Лиззи — победно, надменно, с нескрываемым торжеством хищника, который получил свою добычу. Он положил руку ей на затылок, прижимая к себе, и его пальцы зарылись в её мягкие волосы.

– Уходите, – бросил он. – Пока я не решил, что мне скучно просто стоять здесь.

Мародеры постояли еще несколько секунд. Сириус выглядел так, будто его ударили в живот. Наконец, он резко развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Джеймс и остальные последовали за ним.

Когда коридор опустел, Эван не отпустил Лиззи. Он продолжал стоять, прижимая её к себе, чувствуя, как её плечи мелко подрагивают.

– Ты плачешь? – спросил он, и в его голосе снова прорезалась та самая грубость, за которой он прятал растерянность. – Если ты сейчас разведешь здесь сырость, я брошу тебя прямо в этом коридоре.

Лиззи всхлипнула и подняла на него заплаканные глаза.

– Ты не бросишь. Ты слишком привык к тому, что я рядом.

Эван хотел было ответить какой-нибудь колкостью, напомнить ей, что он — Розье, что его ждет великое и мрачное будущее, в котором нет места сантиментам. Но, глядя в её искренние, полные надежды глаза, он лишь тяжело вздохнул.

– Ты невыносима, Гретхем. Пойдем. Скоро начнется ужин, и Барти уже наверняка занял наше место.

– Наше? – переспросила она, улыбаясь сквозь слезы.

– Не заставляй меня повторять, – буркнул он, хватая её за руку и увлекая за собой по лестнице.

Весь вечер в Большом зале Эван вел себя еще более вызывающе, чем обычно. Он громко шутил, отпускал едкие комментарии в адрес преподавателей и демонстративно игнорировал любые попытки завести разговор о политике или чистоте крови. Он был сосредоточен только на одном — на маленькой гриффиндорке, которая сидела рядом с ним, вцепившись в его локоть.

Барти Крауч наблюдал за ними с плохо скрываемым раздражением.

– Эван, ты ведешь себя как влюбленный первокурсник, – прошипел Барти, когда Лиззи отвлеклась на разговор с Регулусом. – Это выглядит жалко. Лорд не оценит такую... привязанность к гриффиндорке.

Эван медленно повернул голову к другу. Его взгляд стал таким холодным, что Барти невольно отодвинулся.

– Лорд получит мою верность и мою палочку, Барти. Но то, что происходит здесь, – он едва заметно кивнул на Лиззи, – касается только меня. Если у тебя есть проблемы с моим выбором... выскажи их сейчас. И мы выясним всё на дуэли.

Крауч поднял руки в примирительном жесте, хотя в его глазах всё еще горел скепсис.

– Ладно, ладно. Твоя жизнь — твои похороны. Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Позже, когда замок погрузился в ночную тишину, они снова оказались в Астрономической башне. Это было их место — высоко над землей, где ветер выл в каменных арках, а звезды казались достаточно близкими, чтобы их можно было коснуться.

Лиззи сидела на полу, прислонившись спиной к холодному парапету. Эван сидел рядом, вытянув длинные ноги. Он курил — редкая привычка для волшебника, но он находил в этом какое-то мрачное удовольствие.

– Тебе будет трудно, – внезапно произнес он, глядя на темный лес внизу. – Мои родители... они никогда не примут тебя. Мой мир — это не солнечные поляны и объятия. Это кровь, долг и тьма. Ты понимаешь, во что ввязываешься?

Лиззи подвинулась ближе и положила голову ему на колени. Эван автоматически начал перебирать её волосы, даже не осознавая этого жеста.

– Я знаю, кто ты, Эван. И я знаю, что за человек скрывается за этой маской. Мне не нужны твои родители или одобрение Министерства. Мне нужен ты. Тот, который разрешает мне греться рядом, когда весь мир замерзает.

Эван замолчал. Он долго смотрел на неё — на эту странную, светлую девушку, которая почему-то решила, что в его выжженном сердце еще осталось что-то живое. Он знал, что впереди их ждут тяжелые времена. Знал, что война разделит их по разные стороны баррикад, и что его собственные друзья могут стать его палачами из-за этой связи.

Но сейчас, здесь, в тишине ночи, это не имело значения.

– Гретхем, – позвал он тихим, надтреснутым голосом.

– Да?

– Если ты когда-нибудь решишь уйти... уйди сейчас. Пока я еще могу тебя отпустить.

Лиззи поднялась, садясь напротив него. Она взяла его лицо в свои ладони. Его кожа была бледной под лунным светом, а глаза казались бесконечными колодцами печали.

– Я никуда не уйду, Эван Розье. Даже если ты сам будешь меня прогонять.

Он смотрел на неё несколько секунд, а затем, словно сдаваясь, резко притянул её к себе. Его поцелуй был не нежным — он был отчаянным, собственническим, горьким от вкуса табака и предчувствия скорой беды. Это был поцелуй человека, который нашел сокровище посреди пепелища и готов убить любого, кто попытается его забрать.

Лиззи ответила с той же страстью, вплетая свои пальцы в его светлые волосы. Она чувствовала, как его сердце бьется — быстро, неровно, в унисон с её собственным.

Когда они наконец отстранились друг от друга, Эван прижался своим лбом к её.

– Ты погубишь меня, – прошептал он.

– Или спасу, – ответила она, улыбаясь.

– Гриффиндорский идеализм, – он фыркнул, но в его голосе не было злости. – Пойдем, уже поздно. Если Филч поймает нас здесь, я не посмотрю на то, что ты девчонка, и заставлю тебя саму объясняться с этим старым сквибом.

Они спускались по винтовой лестнице, держась за руки. В тени коридоров Эван снова стал тем самым холодным и надменным слизеринцем, но Лиззи чувствовала, как крепко он сжимает её ладонь. Она знала, что завтра будет новый день, полный осуждения, шепота и угроз. Но ей было всё равно.

В этом холодном, меняющемся мире она нашла свой тактильный полюс. И пусть её принц был изо льда — в его руках она чувствовала себя в большей безопасности, чем в теплых стенах гриффиндорской гостиной. Потому что лед Эвана Розье был единственным, что могло защитить её от наступающей тьмы, даже если эта тьма исходила от него самого.