← Назад к обзору

Я вспомню тебя

Шов на разорванном шелке

– «Рутина»... – повторил Мицуя, и в его низком голосе прозвучала едва уловимая, горькая усмешка.

Он подошел ближе, мягко ступая по светлому паркету. В полумраке зала, освещенного лишь точечными лампами над рабочими столами, его светло-сиреневые волосы казались пепельными. Сантиметровая лента, привычно лежавшая на его широких плечах, едва заметно качнулась, когда он остановился в трех шагах от Асты.

Его серые глаза, обычно спокойные и проницательные, скользнули по ее лицу, задержались на темных сапфирах зрачков, в которых больше не было мертвого, застывшего холода, а затем опустились на ее плечи.

Туда, где поверх темно-серой шерсти прокурорского пиджака покоились две тяжелые косы, перевязанные старыми шелковыми лентами цвета расплавленного солнца.

Такаши замер. Мышцы на его скулах натянулись, словно струны. Человек, привыкший создавать безупречные линии из бесформенных отрезов ткани, человек, видевший крушение целой эпохи и сумевший выстроить собственную жизнь на ее обломках, сейчас выглядел так, будто перед ним ожил призрак из далекого, сожженного дотла лета.

– Ты надела их, – негромко произнес Мицуя. Это не было вопросом. В его голосе смешались облегчение, застарелая боль и глубокое, щемящее благоговение.

– Ты сохранил их для меня, Такаши, – ответила Аста.

Она впервые за полтора года назвала его по имени — без формального суффикса, без процессуальной дистанции, без той стеклянной стены, которой ее подсознание отгораживалось от внешнего мира после удара в переулке Роппонги.

Мицуя шумно, прерывисто выдохнул. Он поднял руку, помедлил секунду, словно боясь разрушить морок, а затем осторожно, кончиками пальцев коснулся края желтой ленты. Шелк был шероховатым от времени, но края, которые он сам когда-то оплавил над пламенем спички в гараже Дракена, оставались безупречно ровными.

– Я хранил их в том же ящике, где лежат эскизы нашей первой формы, – тихо заговорил Такаши, глядя на ленту. – Когда «Томан» распался, когда все пошло прахом... я думал сжечь все. Сжечь лекала, ткани, фотографии. Казалось, если избавиться от вещей, пепел перестанет душить по ночам. Но потом я вспомнил, как ты сидела на подоконнике в моей старой комнате, зубрила кодексы и заставляла Манджиро переписывать иероглифы. И я не смог. Я подумал: если однажды она вернется, ей понадобится доказательство того, что наше солнце действительно существовало, а не было сном сумасшедшего.

– Оно существовало, – Аста накрыла его ладонь своей рукой. Ее пальцы были прохладными, но хватка — уверенной и твердой. – И оно оставило ожоги на каждом из нас.

Сиэль, стоявшая рядом, тихо шмыгнула носом, торопливо вытирая глаза тыльной стороной ладони. Она взяла Асту за локоть и потянула в глубь мастерской, где за раздвижной перегородкой из рисовой бумаги скрывалась небольшая зона отдыха.

– Хватит стоять на сквозняке. Вы оба сведете меня с ума своими траурными речами. Аста, садись на диван. Я заварю сенчу с жасмином. Тебе Кирако запретила кофе, а я не собираюсь выслушивать от этой белобрысой фурии лекции по токсикологии, если у тебя снова подскочит давление.

Аста послушно опустилась на низкий льняной диван. В мастерской Мицуи было тепло и спокойно. Этот покой был совершенно иным, нежели стерильная тишина пентхауса «Бонтена» или казенная духота прокуратуры. Здесь пахло созиданием: шерстью, натуральным красителем, теплым металлом утюгов и чаем.

Такаши снял с шеи сантиметр, бросил его на низкий столик и сел в кресло напротив, опершись локтями о колени.

– Я знаю, что ты была в тюремном госпитале, – произнес он, внимательно вглядываясь в ее лицо. – В новостях передали экстренное сообщение: адвокаты семьи Хошигава заявили о самоотводе, а генеральная прокуратура официально подтвердила, что ты возглавила обвинение. Аста... ты понимаешь, во что ввязалась?

– Я ввязалась в исполнение своих прямых должностных обязанностей, – ровно ответила Астрид, принимая от подошедшей Сиэль пиалу с горячим ароматным чаем. – Хошигава совершил преступления, предусмотренные статьями об организации преступного сообщества и незаконном обороте наркотических веществ. Моя задача — обеспечить обвинительный приговор.

– Не притворяйся передо мной чиновником, Судзуко, – в голосе Мицуи прорезались жесткие, командирские нотки — те самые, которые когда-то заставляли второй отряд «Токийской свастики» беспрекословно держать строй перед лицом сотен врагов. – Ты уничтожаешь «Ликорис» не ради галочки в министерском отчете. Ты делаешь это, потому что Хитоши посмел использовать твою амнезию, чтобы загнать тебя в угол. И потому что... за твоей спиной стоит Манджиро.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и звенящее. Сиэль замерла с чайником в руках, испуганно переводя взгляд с брата на подругу.

Аста медленно сделала глоток чая. Горячая жидкость обожгла горло, разгоняя остатки озноба, преследовавшего ее с самого утра.

– Манджиро хотел пристрелить его прямо на том заводе, – произнесла она, глядя в янтарную гладь напитка. – Он держал ствол у его лба. Санзу уже приготовил меч, чтобы расчленить тело. Ран и Риндо ждали команды утилизировать останки. Один щелчок пальца — и от Хошигавы осталась бы горстка пепла на дне Токийского залива.

Она подняла глаза на Мицую:

– Но я остановила его.

Такаши на мгновение прикрыл веки. Его грудь тяжело вздымалась.

– Я знаю. И это пугает меня больше всего.

– Почему? – тихо спросила Сиэль, опускаясь на подлокотник дивана рядом с Астой. – Такаши, разве это плохо? Аста не позволила ему стать еще большим монстром, чем он есть! Она заставила его поступить по закону!

– Закон не имеет никакого отношения к тому, что произошло прошлой ночью, Силь, – покачал головой Мицуя, и в его серых глазах отразилась глубокая печаль. – Манджиро не опустил пистолет из уважения к Уголовному кодексу. Ему плевать на кодексы, на суды и на полицию всей Японии вместе взятую. Он опустил оружие только потому, что Аста держала его за руку.

Он подался вперед, глядя прямо в сапфировые глаза подруги:

– Ты понимаешь, какую ношу взвалила на себя? Ты стала единственным предохранителем на бомбе с часовым механизмом. Пока ты рядом, пока ты говоришь с ним — он держит себя в руках. Но что произойдет, если ты оступишься? Что будет, если судебная система даст сбой, если судья окажется куплен, если люди Хитоши попытаются отомстить тебе на улице? Манджиро не станет разбираться. Он утопит город в крови. Его «черный импульс» сожрет остатки его разума, и тогда никто — ни ты, ни я, ни армия — не сможет его остановить.

– Я не оступлюсь, – голос Асты прозвучал с такой абсолютной, несокрушимой уверенностью, что чайная чашка в ее руке даже не дрогнула. – Доказательная база по делу Хошигавы безупречна. Судья Сато, которому отписано дело, известен своей патологической неподкупностью и консерватизмом. А что касается мести остатков «Ликориса»...

Она едва заметно усмехнулась — холодной, острой улыбкой прокурора высшей категории:

– У них больше нет зубов, Такаши. Коконои перекрыл все финансовые каналы за четыре часа. Их склады опечатаны, их оружие изъято оперативниками государственной безопасности. Хитоши изолирован в блоке смертников. Они разбиты.

– А Манджиро? – не отступал Мицуя. – Ты действительно думаешь, что сможешь жить на два фронта? Днем сидеть в мантии государственного обвинителя, а по ночам отвечать на звонки главы синдиката «Бонтен»? Ты юрист, Аста! Рано или поздно спецслужбы свяжут твою фигуру с зачистками, которые проводит его банда. Тебя уничтожат. Твою карьеру, твою репутацию, твою свободу.

– Моя карьера ничего не стоит без меня самой, – тихо, но веско произнесла Астрид.

Она поставила пиалу на столик, поднялась с дивана и подошла к ростовому зеркалу, перед которым клиенты мастерской обычно примеряли готовые наряды. Ее отражение двоилось в вечернем свете: строгие линии шерстяного костюма, знак юстиции на груди и две длинные косы с золотыми лентами, уходящие к самому подолу.

– Полтора года я была безупречным винтиком государственной машины, – заговорила она, глядя в зеркало на отражение Мицуи. – У меня не было ни одного проигранного дела. Мои отчеты ставили в пример молодым следователям. Меня прочили в заместители окружного прокурора к тридцати годам. Но по ночам... по ночам я смотрела в потолок и не понимала, зачем я дышу. Я не чувствовала вкуса еды. Не помнила, почему мне нравятся лимонные карамельки. Не понимала, почему Силь плачет, когда обнимает меня на перроне.

Она повернулась к Такаши, и в ее глазах вспыхнуло то самое пламя, которое когда-то горело в глазах пятнадцатилетней девчонки на ступенях святилища Мусаси:

– Моя память вернулась не для того, чтобы я трусливо спряталась в зале суда за стопками процессуальных актов. Если цена моего спасения — это вечная балансировка над пропастью, я буду балансировать. Если цена рассудка Майки — это то, что я должна быть его совестью и его законом, я стану ими. Я не брошу его во тьме во второй раз, Такаши. Даже если этот огонь сожжет меня дотла.

Мицуя долго смотрел на нее. В тишине мастерской слышно было лишь мерное тиканье старинных настенных часов в деревянном корпусе. Стрелки неумолимо приближались к десяти вечера.

Наконец модельер тяжело вздохнул, поднялся со своего кресла и подошел к ней.

Его пальцы, привыкшие чувствовать тончайшие нюансы шелка и кашемира, легли ей на плечи, бережно поправляя воротник пиджака:

– Ты совсем не изменилась, Аста. Такая же упрямая. Такая же готовая идти на амбразуру ради тех, кого любишь. Дракен гордился бы тобой. Он всегда говорил, что у тебя внутри стержень из титанового сплава.

При упоминании имени погибшего друга в груди Асты щемяще кольнуло, но это была светлая, очищающая боль, а не прежний спазм амнезии.

– Он тоже здесь, – тихо сказала она, коснувшись рукой груди. – В каждом стежке на этих лентах. В каждой строчке моих обвинительных заключений.

На журнальном столике в глубине комнаты внезапно раздался тихий, вибрирующий звук.

Не громкая трель обычного смартфона, а низкий, глухой рокот защищенного терминала, выданного Коконои в гараже пентхауса. Черный монолитный корпус без опознавательных знаков вибрировал на полированном дереве, высвечивая на матовом экране единственную строчку зашифрованного соединения.

Часы на стене пробили десять раз.

В мастерской повисла звенящая, абсолютная тишина. Сиэль затаила дыхание, прижав ладони к щекам. Мицуя медленно опустил руки с плеч Асты и сделал шаг назад, уступая пространство. В его взгляде не было осуждения — лишь молчаливое, тяжелое принятие неизбежного.

– Твой поезд прибыл по расписанию, прокурор, – тихо произнес Такаши.

Аста подошла к столику. Ее пальцы были спокойны. Она взяла тяжелый аппарат, провела пальцем по сканеру отпечатка и поднесла трубку к уху:

– Судзуко на связи.

В динамике послышался шелест ветра. Далекий, глухой гул ночного мегаполиса, шум турбин пролетающего вертолета и тихий, мерный щелчок зажигалки.

– Ты опоздала на двенадцать секунд, – раздался голос Майки.

Холодный, низкий, с легкой хрипотцой, от которой по коже пробежали мурашки. Но сквозь эту маску отчужденности отчетливо пробивалось лихорадочное, напряженное ожидание. Он ждал этого звонка каждую секунду прошедших суток.

– Задержка вызвана необходимостью соблюдения протокола безопасности при активации криптографического модуля, – процессуальным тоном ответила Аста, подойдя к панорамному окну мастерской, выходящему на темную улицу Сибуи. – Как обстановка в секторе «Бонтена»?

Майки тихо, едва слышно хмыкнул в трубку. Этот короткий звук был настолько живым, настолько похожим на его прежний, мальчишеский смех, что губы Асты невольно дрогнули.

– Ты говоришь со мной так, будто сдаешь рапорт в комендатуру, Аста.

– Я нахожусь при исполнении обязанностей государственного служащего. Привыкайте к регламенту, гражданин Сано.

– «Гражданин Сано»... – протянул он, пробуя слова на вкус. В трубке послышался шорох ткани — видимо, он переменил позу. – Если бы мои парни услышали, как ты со мной разговариваешь, Санзу объявил бы тебе джихад, а Ран умер бы от зависти. Они привыкли, что перед моим кабинетом люди падают на колени.

– Я не ваши боевики, Майки. И на колени я становлюсь только для того, чтобы завязать шнурки. Где ты сейчас?

Пауза затянулась на несколько секунд. Ветер в микрофоне усилился.

– На крыше южного терминала в Кавасаки, – ответил Майки. Его голос стал тише, глубже. – Коко заканчивает опись имущества. Тридцать тонн контрабандных медикаментов и прекурсоров погружены на баржи для отправки на утилизацию в нейтральные воды. Мы закрываем этот порт, Аста. Как ты и требовала. Никакой химии в жилых кварталах.

Аста прижалась лбом к прохладному стеклу витрины. Внутри нее разлилось теплое, пьянящее чувство победы. Первая уступка. Первый шаг чудовища назад, к границе света.

– Это правильное процессуальное решение, Манджиро.

– Плевать мне на процессы, – отрезал он, и в его голосе снова прорезалась та самая дикая, первобытная тьма, готовая взорваться в любой момент. – Я делаю это не ради законов твоей чертовой страны. Я делаю это, чтобы ты брала трубку в десять вечера. Ты видела Хитоши?

– Видела.

– Он скулил?

– Он требовал адвоката и утверждал, что его пытали, – бесстрастно ответила Аста. – Его заявления приобщены к материалам первичного досмотра и отклонены в связи с отсутствием процессуальных оснований. Доказательства его вины неоспоримы. Во вторник начнется предварительное слушание.

– Я могу прислать Хайтани в суд, – вкрадчиво предложил Майки. – Они сядут в первом ряду для публики. В красивых костюмах. Просто чтобы напомнить судье, что бывает с теми, кто выносит неправильные решения в отношении наших врагов.

– Если хоть один боевик «Бонтена» появится в радиусе ста метров от здания окружного суда, – голос Асты заледенел, обретая убийственную твердость, – я лично выпишу ордер на задержание всей вашей верхушки за вмешательство в отправление правосудия. Ты меня понял, Сано Манджиро? Не смей пачкать мой процесс своей мафиозной грязью. Хитоши сядет по закону. Чисто. Навсегда.

На том конце провода повисла тяжелая пауза. Сиэль и Мицуя, слышавшие каждую фразу, замерли в оцепенении. Разговаривать в таком тоне с человеком, который мог стереть с лица земли квартал одним звонком, казалось чистым безумием.

Но из динамика донесся лишь долгий, глубокий выдох.

– Понял, – тихо ответил Майки. Без ярости. Без обиды. С тем самым странным, покорным признанием ее власти, которое так поразило Кирако прошлой ночью. – Никаких Хайтани. Никакого оружия. Только ты и твой суд.

– Вот и отлично.

– Аста?

– Да?

– Твои волосы... Ты расплела косы?

Аста опустила взгляд на свои плечи, коснувшись шелковистых прядей, перехваченных желтыми лентами:

– Нет. Я была с ними в министерстве. Была в тюремном госпитале. И сейчас стою в мастерской Мицуи.

Майки молчал долго. Слышно было лишь его ровное, глубокое дыхание. Когда он заговорил снова, его голос звучал так близко, словно он стоял прямо за ее спиной, наклонившись к ее уху:

– Не снимай их. Пока они на тебе... я помню, кто я такой.

– Я сниму их только тогда, когда ты сам придешь и расплетешь их, Манджиро.

– Договорились, – выдохнул он. – Завтра в десять вечера?

– Ровно в десять. Береги себя.

– Спи спокойно, мой прокурор. Сегодня этот город под моим присмотром.

Экран погас.

Аста опустила руку с телефоном. Ее сердце колотилось где-то в горле, но на лице застыло выражение абсолютного, триумфального спокойствия. Она повернулась к Мицуе и Сиэль.

Такаши смотрел на нее так, словно только что увидел, как хрупкая девочка голыми руками укротила разъяренного дракона.

– Невероятно, – выдохнул модельер, покачав головой. – Ты действительно держишь его на поводке.

– Не на поводке, Такаши, – мягко поправила Аста, убирая терминал во внутренний карман пальто. – На доверии. Это гораздо прочнее любой стальной цепи.

Сиэль подошла к подруге, крепко сжав ее руку:

– Ты останешься ночевать у нас? Я постелила тебе в гостевой комнате на третьем этаже. Там тихо, тепло и нет никаких прослушек.

Аста покачала головой:

– Нет, Силь. Служебная машина ждет меня за углом. Конспиративная квартира в Мегуро уже проверена службой безопасности прокуратуры. Завтра в семь утра начинается подготовка обвинительной речи. Я должна быть одна. Мне нужно тишина для работы с документами.

Она обняла подругу, вдохнув знакомый аромат лаванды, затем повернулась к Мицуе и коротко, с глубоким уважением поклонилась:

– Спасибо за ленты, Такаши. И за то, что сохранил веру в нас, когда мы сами ее потеряли.

Такаши улыбнулся — открытой, теплой улыбкой, в которой на мгновение проглянул тот самый капитан второго отряда, готовый закрыть собой своих товарищей:

– Двери этой мастерской открыты для тебя всегда, Судзуко. В любое время дня и ночи. И если тебе понадобится новый костюм для суда... просто скажи. Я сошью для тебя такую броню, о которую разобьются любые кодексы.

***

Конспиративная квартира в тихом жилом районе Мегуро пахла свежим ремонтом, полиролью и пустой, необжитой свободой.

Здесь не было личных вещей: простая мебель светлого дерева, широкий рабочий стол у окна, удобная кровать и бронированная дверь с тройным электронным замком. За окном мерно шумели ветви старых гинкго, сбрасывающих золотую листву на влажный асфальт.

Аста не зажигала верхний свет. Она включила лишь настольную зеленую лампу, бросившую мягкий круг света на стопки процессуальных актов, папки с показаниями свидетелей и схемы движения финансовых потоков «Ликориса».

Она сняла пальто, скинула туфли и села за стол.

Длинные розовые косы с золотыми лентами тяжело опустились на ее плечи, коснувшись бумаги. Пальцы привычно легли на клавиатуру ноутбука, выбивая четкие, безжалостные формулировки обвинительного заключения.

*«...Действуя умышленно, из корыстных побуждений, группой лиц по предварительному сговору...»*

Слова ложились на виртуальный лист безупречными кирпичами, выстраивая стену, из-за которой Хошигава Хитоши больше никогда не увидит солнечного света. Это была ее работа. Ее призвание. Ее форма возмездия.

Около двух часов ночи тишину комнаты нарушил тихий, едва слышный стук в стекло балкона.

Аста не вздрогнула. Ее пальцы замерли над клавиатурой. Квартира находилась на четвертом этаже, но для людей определенного круга законы гравитации существовали лишь как рекомендация.

Она поднялась из-за стола, подошла к раздвижной стеклянной двери и отодвинула тяжелую штору.

На узком бетонном карнизе балкона, прислонившись спиной к перилам и небрежно стряхивая пепел с сигареты вниз, стояла Кирако Акамицу.

Белоснежные волосы медика были растрепаны ночным ветром, на ней была легкая кожаная куртка поверх медицинской жилетки, а на бедре в кобуре скрытого ношения темнела рукоять пистолета.

Аста открыла защелку, впуская в комнату поток ледяного ночного воздуха.

– Доктор Акамицу. Нарушение неприкосновенности жилища государственного служащего — статья 130 часть вторая, – ровным тоном произнесла хозяйка квартиры.

Кирако ловко скользнула в комнату, затушила окурок о внешнюю сторону перил и закрыла за собой балконную дверь:

– Заткнись, законница. Если бы я хотела соблюдать твои статьи, я бы работала главным терапевтом в префектурной больнице Осаки и выслушивала жалобы пенсионеров на радикулит.

Она сбросила куртку на кресло, подошла к столу и профессиональным цепким взглядом окинула лицо Асты:

– Зрачки в норме. Синюшности под глазами нет. Пульс на сонной артерии... визуально около семидесяти двух. Ты пила магний?

– Пила, – Аста вернулась в свое кресло. – Что ты здесь делаешь, Кира? Коконои сказал, что вы закончили зачистку доков.

Кирако оперлась бедром о край стола, скрестив руки на груди. В ее янтарных глазах плясали тени от зеленой лампы:

– Манджиро не спал двое суток. После вашего звонка он поднялся на верхнюю вертолетную площадку и стоял там на ветру три часа, глядя в сторону Мегуро. Санзу крутился вокруг него, как бешеный пудель, требовал разрешить вырезать остатки «Ликориса» в Сэндае. Знаешь, что сделал босс?

– Что?

– Он достал из кармана лимонную карамельку, сунул ее в рот Санзу, чтобы тот заткнулся, и сказал: «Если хоть один патрон будет потрачен без санкции прокурора Судзуко, я лично скормлю тебя акулам в заливе».

Аста не удержалась от короткого, тихого смешка:

– Звучит в его стиле.

– Это звучит как начало конца нашей криминальной империи, маленькая, – покачала головой Кирако, но в ее голосе не было злости — лишь горькое, восхищенное изумление. – Ран и Риндо в шоке. Они привыкли решать вопросы бейсбольными битами и вымогательством, а сегодня Коко заставил их изучать корпоративное право и правила ведения логистического бизнеса. Наш синдикат превращается в чертов холдинг по грузоперевозкам только потому, что одна девочка с розовыми волосами не любит кровь на асфальте.

Она подошла ближе, протянула руку и осторожно коснулась кончиков желтых лент:

– Он держится за тебя, как утопающий за обломок мачты, Аста. Ты понимаешь это? Если этот обломок треснет... он утянет на дно весь Канто.

– Он не треснет, Кира, – Аста посмотрела на медика снизу вверх, и в ее темно-синих глазах отразилась несокрушимая глубина океана. – Я выжила после удара кастетом, выжила после потери памяти и выдержала ад, в который меня запер Хитоши. Меня нельзя сломать процессуальным давлением или угрозами мафии. Пока бьется мое сердце, Сано Манджиро не останется один в темноте.

Кирако вздохнула, покачала головой и достала из кармана жилетки небольшую пластиковую баночку с темными капсулами:

– Комплекс ноотропов последнего поколения. Очищает сосудистое русло, улучшает когнитивные функции при экстремальных интеллектуальных нагрузках. По одной капсуле утром за полчаса до еды. И не вздумай пропускать. Твой судебный процесс начнется через четыре дня, и ты должна выглядеть как богиня возмездия, а не как жертва анемии.

– Спасибо, Кира.

Медик развернулась к балкону, накинула куртку и взялась за ручку двери:

– Внизу, на углу квартала, дежурит неприметный серый фургон службы доставки. Там сидят двое моих проверенных полевых фельдшеров с полным комплектом реанимации и Риндо с автоматической винтовкой. Если почувствуешь хотя бы намек на слежку — три коротких гудка на экстренный номер.

– Полиция Мегуро обеспечивает достаточный уровень...

– К черту твою полицию, – отрезала Кирако, шагнув на балкон и оглянувшись через плечо. На ее красивом, хищном лице мелькнула опасная улыбка: – Полиция охраняет закон, Аста. А «Бонтен» охраняет тебя. Привыкай к новой реальности, госпожа обвинитель.

Она бесшумно скользнула через перила и растворилась в ночной тени ветвей гинкго.

***

Вторник наступил ослепительно ясным, морозным утром.

Главное здание Окружного суда Токио в районе Касумигасэки напоминало осажденную крепость. Металлические заграждения, конные разъезды специального батальона полиции, сотни репортеров с телекамерами наперевес, вспышки фотоловушек и гул толпы, жаждущей крови падшего мафиозного босса.

В девять пятьдесят утра у парадного входа затормозил черный служебный седан Министерства юстиции.

Судебные приставы мгновенно рассекли толпу журналистов, образовав живой коридор безопасности.

Аста вышла из машины.

На ней была длинная черная мантия государственного обвинителя из тяжелого матового шелка с широкими рукавами и алым шелковым подбоем — традиционное облачение высших чиновников судебной власти Японии. На шее поблескивала массивная цепь с золотым гербом правосудия.

Но самым поразительным было другое.

Ее длинные, спускающиеся ниже талии косы цвета утренней сакуры с темными концами были увенчаны двумя шелковыми желтыми лентами. Они горели на фоне черного шелка мантии, словно два священных штандарта, связывающих закон и преисподнюю.

Журналисты защелкали затворами камер, по толпе прокатился взволнованный шепот:

– Это она... Прокурор Судзуко...

– Та самая, которая выжила после покушения...

– Боже, посмотрите на ее лицо... Она абсолютно спокойна...

Аста не повернула головы. Она поднялась по гранитным ступеням суда с высоко поднятой головой, чувствуя каждый шаг, каждый удар своего ровного, сильного сердца.

В зале судебных заседаний № 1 царила давящая, торжественная тишина.

Высокие дубовые панели, герб государства над судейской трибуной, переполненная ложа для прессы, где сидели Мицуя Такаши и Сиэль, с волнением сжимающие руки друг друга. В углу галереи, в неприметном сером пальто, сидела Кирако, лениво перебирая четки из хирургической стали.

За пуленепробиваемым стеклом скамьи подсудимых сидел Хошигава Хитоши.

Его руки были скованы, лицо перекошено от застарелого ужаса и бессильной злобы. Он смотрел на входящую Асту, как приговоренный смотрит на своего палача.

Тяжелая дверь судейской комнаты распахнулась.

– Встать! Суд идет! – провозгласил секретарь.

Трое судей в черных мантиях во главе с седовласым председателем Сато заняли свои места на возвышении. Раздался сухой, оглушительный удар деревянного молотка, разорвавший тишину зала.

– Слушается уголовное дело по обвинению гражданина Хошигавы Хитоши в совершении преступлений, предусмотренных статьями 130, 201, 220, 222 и 240 Уголовного кодекса Японии, – торжественно произнес председатель. – Слово для оглашения обвинительного заключения предоставляется государственному обвинителю Судзуко Астрид.

Аста медленно поднялась со своего места за столом прокуратуры.

Она расправила широкие рукава мантии, положила тонкие ладони на деревянную трибуну и подняла взгляд.

Ее темно-синие глаза, глубокие, чистые, наполненные первозданным океанским светом, встретились с желтыми, налитыми кровью глазами подсудимого.

И в этот момент, за сотни километров от этого зала, на вершине небоскреба в Минато, беловолосый человек с черной татуировкой на шее стоял у панорамного окна, сжимая в кармане круглый лимонный леденец и глядя на шпили правительственного квартала. Он знал: его судья начала процесс.

Аста глубоко вдохнула холодный воздух зала суда и заговорила.

Ее голос — чистый, стальной, наполненный несокрушимой силой закона и великой, искупленной памяти — зазвучал под сводами зала, возвещая начало новой эпохи:

– Ваша честь. Господа судьи. Сторона государственного обвинения готова предоставить неопровержимые доказательства абсолютной вины подсудимого перед обществом, законом... и человеческой жизнью.

Шов на разорванном шелке прошлого затянулся окончательно.

И на этот раз ни одна тьма в мире не сможет разорвать эту нить.