Я вспомню тебя
Между законом и бездной
Майки вошел бесшумно.
Дверь спальни не скрипнула — петли в пентхаусе были смазаны с педантичностью часового механизма, но воздух в комнате мгновенно изменился. Он словно стал разреженным, насыщенным запахом холодного ноябрьского ветра и сладковатым ароматом курительной смолы, въевшейся в его черную одежду.
Он остановился в двух шагах от порога, замерев темным изваянием на фоне залитого золотым закатом коридора. Его взгляд, еще минуту назад пустой и отчужденный, скользнул по фигуре девушки и приковался к ее отражению в ростовом зеркале.
Аста стояла неподвижно. Строгий темно-серый шерстяной пиджак сидел на ней как литой доспех. На лацкане холодно мерцал серебряный значок с шестнадцатью лепестками — эмблема японской прокуратуры, символ неподкупного государственного надзора. Но ниже, вдоль ее прямой спины, до самых колен спускались две толстые, безупречно переплетенные косы цвета утренней сакуры с темными, цвета запекшейся крови концами.
И у самого основания кос тускло сияли две шелковые желтые ленты.
Контраст был чудовищным. Несовместимым с реальностью.
С одной стороны — высший чиновник правосудия, представитель системы, созданной карать преступность. С другой — метка Сано Манджиро, главы кровавой империей «Бонтен», криминального короля, за чью голову Департамент общественной безопасности готов был отдать годовой бюджет префектуры.
– Ты похожа на призрак, – негромко произнес Майки.
Его голос звучал хрипло, но в нем больше не было той замогильной, леденящей пустоты. В нем вибрировала затаенная, мучительная нежность.
Аста медленно повернулась к нему. Ее темно-синие глаза встретились с его черными провалами. Теперь в ее взгляде не было мертвого полированного льда: там горел глубокий, спокойный огонь женщины, вспомнившей каждый удар судьбы и принявшей решение стоять до конца.
– Призраки не носят шерстяных костюмов от миланских закройщиков, Манджиро, – ответила она, и в уголках ее губ дрогнула слабая, едва заметная тень улыбки. – Ткань слишком колется для бестелесных созданий.
Майки сделал медленный шаг вперед. Его движения были плавными, почти кошачьими, но в них сквозила странная, несвойственная ему нерешительность. Он подошел вплотную, остановившись так близко, что тепло его дыхания коснулось обнаженной кожи ее ключицы над расстегнутой верхней пуговицей блузки.
– Ты уходишь.
Это не был вопрос. В его словах звенела глухая, застарелая боль человека, привыкшего терять всё, к чему прикасается его рука.
– Мой отпуск по временной нетрудоспособности истекает завтра в восемь утра, – ровно произнесла Аста. – Если государственный обвинитель не явится в окружную прокуратуру Сибуи к началу рабочего дня, начнется ведомственная проверка. Дело Хошигавы Хитоши передадут другому прокурору. Кто-то из заместителей генерального надзора может поддаться давлению или взяткам, и обвинение рассыплется на этапе предварительных слушаний. Я не позволю этому случиться.
Майки поднял бледную, иссеченную тонкими шрамами руку.
Его пальцы, только что заплетавшие ее волосы, осторожно коснулись серебряного значка на ее лацкане. Металл был холодным. Пальцы Майки медленно скользнули вниз, по плотной ткани пиджака, остановившись на уровне ее сердца.
– Они узнают, – тихо выдохнул он. – Рано или поздно полиция поймет, кто раздавил «Ликорис». Они свяжут тебя со мной. Танака, твое начальство, пресса... Они втопчут твое имя в грязь. Назовут тебя подстилкой «Бонтена».
– Пусть попробуют, – в голосе Асты зазвенела чистая, отточенная сталь. – Я знаю Уголовно-процессуальный кодекс лучше, чем министр юстиции знает свою жену. Каждая запятая в деле Хитоши будет выверена с точностью до микрона. Они не смогут оспорить ни одного доказательства, потому что я предоставлю им факты, а не слухи. А слухи... слухи не приобщают к материалам судебного процесса.
Она накрыла его ладонь своей рукой, прижимая его пальцы к своей груди, заставляя чувствовать каждый размеренный, сильный удар сердца.
– Я ухожу не от тебя, Манджиро. Я выхожу на свое поле боя.
– Я ненавижу это поле, – глухо прошептал он, и его лоб коснулся ее плеча. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый, до боли родной запах сандала, вишневого цвета и свежей типографской бумаги, исходивший от ее папки. – Там, в твоих судах... я не смогу защитить тебя пулями. Не смогу сломать шею каждому ублюдку, который посмотрит на тебя косо.
– Мне не нужно, чтобы ты ломал им шеи, – мягко ответила Аста, свободной рукой проводя по его коротким белым волосам, массируя напряженную линию шеи прямо над черной татуировкой. – Мне нужно, чтобы ты держал свое слово.
Майки поднял голову. Их лица оказались на расстоянии дыхания.
– Я сдерну все поставки из порта, – произнес он с пугающей, смертоносной серьезностью. – Коко уже готовит ликвидацию складских терминалов в Кавасаки. Санзу... Санзу будет орать и жрать таблетки пачками, но он сделает то, что я прикажу. Мы уберем наркотики из Сибуи и Синдзюку. Я переведу людей на охрану грузоперевозок и строительные площадки.
– Это первый шаг, – кивнула Аста.
– Но взамен... – пальцы Майки скользнули к ее затылку, запутавшись в шелковых нитях волос у основания желтых лент. Его зрачки расширились, поглощая свет закатного солнца. – Взамен ты будешь возвращаться.
– Манджиро...
– Не сюда, – перебил он, и в его черных глазах вспыхнуло отчаянное пламя. – Не в это проклятое здание. Я знаю, что ты не останешься в логове мафии. Но ты не исчезнешь. Ты будешь брать трубку. Каждый вечер. В девять часов. Если телефон промолчит хотя бы один раз... я сожгу половину этого города, пока не найду тебя.
– Девять часов — нерациональное время, у меня часто вечерние заседания, – машинально возразила профессиональная привычка Асты, но, натолкнувшись на его темный, лихорадочный взгляд, она осеклась.
Она поняла: для этого парня, стоявшего на самом краю бездны безумия, этот звонок будет единственной нитью, связывающей его с остатками рассудка.
– Десять вечера, – тихо согласилась она. – Ровно в десять. Где бы я ни была.
Майки не ответил.
Он резко, с сокрушительной, голодной нежностью притянул ее к себе, накрывая ее губы своими.
Это был их первый поцелуй за пять бесконечных, разорванных в клочья лет.
Он пах горьким шоколадом, холодной ночной сыростью и солоноватым привкусом ее недавних слез. В нем не было невинности их юности у святилища Мусаси — в нем была тяжесть пролитой крови, груз пережитого предательства и яростное, первобытное торжество двух выживших душ, вырвавшихся из лап забвения. Аста ответила на поцелуй мгновенно, обвив руками его шею, вжимаясь всем телом в жесткую ткань его рубашки, отдавая ему все тепло, которое вернулось в ее кровь вместе с памятью.
Когда они наконец разомкнули объятия, оба тяжело дышали. На бледных щеках Майки проступил слабый, живой румянец, а синие глаза Асты сияли темным, опасным блеском.
В дверь деликатно, тремя четкими ударами костяшек, постучали.
– Прокурор Судзуко, ваш кортеж ожидает в нижнем секторе, – раздался из коридора сухой, лишенный эмоций голос Коконои. – Документы и защищенный терминал подготовлены. До начала рабочего дня в прокуратуре осталось двенадцать часов. Рекомендую соблюдать регламент.
Аста медленно отстранилась от Майки, поправила воротник пиджака и провела ладонью по одной из кос, проверяя узел желтой ленты.
– Время вышло, Манджиро.
Майки молча кивнул. Он отступил на шаг, пряча руки в карманы свободных черных брюк, но его взгляд оставался прикован к ней, словно выжигая этот образ в памяти:
– Иди. Покажи им, кто здесь закон.
***
В нижнем гараже пентхауса царил полумрак, рассекаемый резкими лучами галогеновых ламп. Пахло бензином, жженой резиной и оружейной смазкой.
Возле неприметного, но наглухо бронированного черного седана «Тойота Краун» без номеров и опознавательных знаков стояли трое: Кирако, Коконои и Санзу Харучиё.
Санзу выглядел взвинченным до предела. Его розовые волосы были небрежно зачесаны назад, обнажая глубокие шрамы в виде ромбов в уголках тонких губ. Он то и дело нервно крутил на безымянном пальце массивный перстень с гравировкой «Бонтена», а под его белой рубашкой отчетливо проступала подвеска с плоской катаной. Стоило Асте выйти из лифта, как Санзу вскинул голову, и в его аквамариновых глазах вспыхнула ядовитая, фанатичная ярость.
– Значит, наша маленькая юристка возвращается в свой бумажный загон, – прошипел он, делая шаг навстречу и кривя губы в оскале. – Размягчила мозги королю своими сказками про кодексы? Думаешь, раз он разрешил тебе надеть эти тряпки, ты здесь командуешь?
Аста даже не сбавила шага. Каблуки ее туфель четко, мерно отбивали ритм по бетонному полу. Она остановилась в метре от мечника, глядя на него снизу вверх своими холодными, глубокими сапфировыми глазами. В ее позе не было ни капли страха — лишь презрительное спокойствие следователя перед агрессивным рецидивистом.
– Харучиё, – произнесла она спокойным, тихим голосом, от которого Санзу едва заметно вздрогнул. – Статья 201 Уголовного кодекса: оскорбление представителя власти при исполнении. Впрочем, тебя эта статья волнует меньше всего. Но если ты еще раз откроешь свой рот в моем присутствии без прямого приказа Манджиро... я лично передам в отдел наркоконтроля координаты трех ваших нарколабораторий в Сайтаме. Те самые, которые ты прячешь от Коконои, чтобы сливать товар мелким дилерам Синдзюку.
Санзу поперхнулся воздухом. Его рука дернулась к рукояти меча, но стоящая рядом Кирако мгновенно и без малейших усилий перехватила его запястье, сжав лучевой нерв с хирургической силой.
– Остынь, псих, – ледяным тоном процедила медик, и в ее янтарных глазах мелькнула неприкрытая угроза. – Еще одно движение в ее сторону, и я вскрою тебе локтевую артерию прямо через рубашку. Ты забыл, что сказал босс перед тем, как отпустить ее? Тот, кто тронет хоть один волосок на ее голове, сгниет заживо в цементном растворе.
Коконои сухо усмехнулся, поправляя безупречный галстук:
– И кроме того, Санзу, прокурор Судзуко только что сэкономила нам около сорока миллионов иен на взятках судебным клеркам. Будь вежлив с людьми, чей интеллект превышает твой уровень владения холодным оружием.
Санзу вырвал руку из хватки Кирако, злобно сплюнул на бетон и, не говоря ни слова, развернулся и зашагал вглубь гаража, скрывшись в тени служебных боксов.
Кирако повернулась к Асте. Ее лицо мгновенно смягчилось, на нем проступило искреннее профессиональное беспокойство:
– Ты уверена, что сможешь выдержать завтрашний день? Твои сосуды только начали приходить в норму. Если давление снова подскочит до ста семидесяти...
– Я справлюсь, Кира, – Аста приняла из рук медика небольшой кожаный несессер.
– Здесь нейролептики мягкого действия и концентрированный раствор магния в ампулах для приема внутрь, – наставляла Кирако, поправляя воротник пиджака девушки. – Если начнется звон в ушах или потемнеет в глазах — ампулу под язык, запить теплой водой и десять минут сидеть неподвижно с опущенной головой. Никакого эспрессо. Только зеленый чай или вода. Ты меня поняла?
– Так точно, доктор Акамицу, – Аста едва заметно кивнула, и в ее взгляде промелькнула благодарность. – Спасибо за Силь. И за то, что удержала его от бойни.
– Пф-ф, – Кирако фыркнула, закуривая неизменную ментоловую сигарету. – Удержала его не я. Удержали его эти идиотские ленты в твоих волосах. Береги их. Кажется, это единственная святыня, оставшаяся у этого белоголового психопата.
Коконои открыл перед Астой заднюю дверь седана:
– Ваш багаж уже внутри, Судзуко-сан. Там сменная одежда, предоставленная мастерской Мицуи-сана, и материалы по делу «Ликориса», очищенные от следов наших серверов. Водитель доставит вас на конспиративную квартиру в Мегуро. Официально вы провели там последние сутки под наблюдением частного невролога. В семь тридцать утра служебная машина прокуратуры заберет вас на заседание коллегии.
Аста села на кожаное сиденье. Прежде чем дверь закрылась, она посмотрела наверх, туда, где за бетонными перекрытиями паркинга возвышалась черная громада пентхауса.
Там, на открытой террасе верхнего яруса, на фоне ночного неба стоял едва различимый одинокий силуэт с белыми волосами, трепещущими на ледяном ветру.
Она приложила ладонь к тонированному стеклу.
Дверь захлопнулась с глухим щелчком. Мотор мягко заурчал, и седан плавно выехал в холодную ночь Токио.
***
Окружная прокуратура Токио в районе Касумигасэки встретила утро запахом мокрого гранита, дорогого табака и тяжелой канцелярской пыли.
Массивное неоклассическое здание из красного кирпича и белого камня, возведенное еще в эпоху Мэйдзи, возвышалось над правительственным кварталом непоколебимым бастионом порядка. Сюда стекались отчеты со всей столицы: убийства, финансовые махинации, дела якудза, политическая коррупция. Здесь решались судьбы сотен людей, перемалываемых шестеренками японской судебной машины.
В восемь пятнадцать утра парадные дубовые двери главного холла распахнулись.
Звук шагов заставил дежурных судебных приставов и молодых клерков мгновенно оторвать взгляды от бумаг.
Судзуко Астрид шла по мраморному полу центральной галереи, чеканя каждый шаг на невысоких устойчивых каблуках.
Ее темно-серый костюм был выглажен до миллиметра, под мышкой она несла объемную кожаную папку с гербом Министерства юстиции. Но всё внимание присутствующих — шепот, застывшие взгляды, приоткрытые рты — было приковано к ее прическе.
Две тяжелые, роскошные косы цвета цветущей сакуры с темными концами спускались до самых колен. А у их основания, вызывающе ярко на фоне строгой серости государственного учреждения, горели две шелковые желтые ленты.
– Это же Судзуко-сенсей... – прошептал молодой помощник прокурора у информационного стенда. – Но разве на нее не напали вчера? Говорили, боевики «Ликориса» разнесли ее квартиру в щепки...
– Заткнись, идиот, – оборвал его старший коллега. – Смотри на ее лицо. Она выглядит так, будто лично заставила этих боевиков сожрать их собственные гильзы.
Аста не обращала внимания на шепотки. Ее лицо было непроницаемой маской абсолютной концентрации, но синие глаза горели тем самым огнем, который когда-то заставлял матерых адвокатов мафии заикаться во время перекрестных допросов.
Она поднялась на четвертый этаж, свернула в крыло особо важных расследований и без стука толкнула массивную дверь кабинета старшего прокурора Танаки.
За массивным столом из полированного палисандра сидел пожилой мужчина с густыми седыми бровями и лицом, изборожденным глубокими морщинами многолетней службы. Перед ним стояли три пустые чашки из-под кофе, пепельница ломилась от окурков, а на экранах двух мониторов без конца обновлялись оперативные сводки криминальной хроники.
Увидев вошедшую, Танака замер с ручкой в руке. Его тяжелые веки приподнялись, взгляд скользнул по ее фигуре, зафиксировался на желтых лентах в волосах, а затем вернулся к ее глазам.
– Судзуко, – произнес он хриплым, прокуренным басом. – Живая.
– Доброе утро, Танака-сенсей, – Аста подошла к столу, безупречно поклонилась под углом тридцать градусов и опустила тяжелую папку прямо перед начальником. – Прошу прощения за задержку с подачей суточного рапорта. В связи с инцидентом в моем жилище мне потребовалось время на стабилизацию неврологического статуса и систематизацию вещественных доказательств.
Танака откинулся на спинку кожаного кресла, внимательно разглядывая свою лучшую подчиненную:
– «Стабилизацию статуса»? Девочка, спецназ окружного управления Сибуи вчера в полночь выгребал гильзы из твоего коридора совковыми лопатами. В три часа ночи склады группировки «Ликорис» в четырех районах вспыхнули, как бенгальские огни. А на рассвете их лидера, Хошигаву Хитоши, со сломанными пальцами и выбитыми зубами выгрузили на ступени комиссариата, привязав к его груди флешку с финансовыми проводками на два миллиарда иен.
Он подался вперед, уперев локти в стол:
– Ты понимаешь, что в прессе творится? Журналисты кричат о войне банд. Глава департамента требует моей головы. А этот ублюдок Хитоши в тюремном госпитале вопит, что его уничтожил «Бонтен», и требует встречи с тобой. Лично с тобой.
– Его требования процессуально обоснованы, сенсей, – ледяным тоном ответила Аста, даже бровью не поведя. – Статья 39 УПК гарантирует задержанному право на свидание с государственным обвинителем для обсуждения условий досудебного соглашения о сотрудничестве.
– Досудебного соглашения?! – Танака ударил ладонью по столу. – С ним?! После того, как он пытался проломить тебе череп во второй раз?!
– С ним не будет никакого соглашения, – отрезала Аста. Ее голос упал до тихого, свистящего шепота, от которого по спине старого прокурора пробежал неприятный холодок. – В этой папке — полное обвинительное заключение по девяти статьям Уголовного кодекса. Незаконный оборот наркотических средств в особо крупном размере, контрабанда оружия, создание организованного преступного сообщества, вымогательство, покушение на жизнь государственного служащего.
Она положила тонкую ладонь на край документов:
– Я лично возглавлю группу государственного обвинения на судебном процессе. Никаких смягчающих обстоятельств. Никаких сделок. Я требую максимальной санкции, предусмотренной законом: пожизненное заключение в исправительном учреждении специального режима без права на УДО.
Танака молчал долго. Его цепкий, выцветший взгляд буравил лицо девушки. Он помнил ее пятнадцатилетней студенткой, помнил сломанной девочкой после гибели банды «Токио Манджи», помнил бездушным автоматом после прошлогодней травмы.
Но сейчас перед ним стоял титан. Сила, рожденная на стыке абсолютного закона и абсолютной тьмы.
– Откуда у тебя эти проводки, Аста? – тихо, без протокола спросил Танака. – Полиция искала эти счета три года. Их не могли вскрыть лучшие аналитики департамента.
Аста не отвела взгляда. Ее темно-синие глаза встретили подозрения наставника с несокрушимым достоинством:
– Источник предоставлен в рамках программы анонимного содействия правосудию, сенсей. Конфиденциальность информатора защищена статьей 157 Закона о судебной системе. Процессуальных нарушений при изъятии данных не допущено: все файлы заверены независимой электронной подписью аудиторской компании. Суд примет их без возражений.
Танака тяжело вздохнул, потянулся к пачке сигарет, но передумал и убрал ее обратно в карман.
– Ты изменилась, Судзуко. Твои глаза... Твоя память вернулась?
– Да, сенсей. Полностью.
Старый прокурор посмотрел на желтые шелковые ленты, вплетенные в ее косы, и в его взгляде промелькнуло горькое, усталое понимание. Он знал историю Токио. Знал легенды о золотой эпохе байкерских банд и о чудовище, в которое превратился их непобедимый лидер.
– Будь осторожна, девочка, – негромко произнес Танака, пододвигая папку к себе и ставя размашистую резолюцию красными чернилами: *«К производству принять. Обвинитель — Судзуко А.»*. – Если ты решила танцевать на лезвии бритвы между нашим министерством и преисподней... следи за тем, чтобы не соскользнуть вниз.
– Я держу равновесие, сенсей, – ответила Аста, забирая подписанный документ. – Ордер на допрос в тюремном госпитале готов?
– Машина ждет внизу. Конвой уже предупрежден.
Аста поклонилась и вышла из кабинета.
***
Тюремный госпиталь округа Футю встретил ее запахом хлора, карболки и застарелого человеческого страха.
Здесь не было окон с видом на цветущие парки. Лишь серый железобетон, решетки из легированной стали толщиной в два пальца и вооруженные охранники в кевларовых бронежилетах, сопровождавшие каждый ее шаг.
Асту провели в изолированный бокс специального блока интенсивной терапии.
В центре пустой комнаты стоял массивный металлический стол, намертво прикрученный анкерными болтами к полу. По обе стороны — два стула. За стеклянной перегородкой дежурили двое офицеров с табельным оружием наготове.
Хошигава Хитоши сидел на стуле для допрашиваемых.
Его руки в тяжелых медицинских лонгетах были прикованы наручниками к стальной скобе в столешнице. Дорогое пальто сменила бесформенная серая арестантская роба с грубым трафаретным номером на груди. Лицо мужчины было сплошным кровоподтеком: зашитая бровь, сломанный нос, пожелтевшие синяки под желтыми, воспаленными глазами.
Когда тяжелая бронированная дверь со скрежетом открылась и в бокс вошла Аста, Хитоши вздрогнул.
Каблуки ее туфель издали сухой, звонкий звук. Она опустила свою черную кожаную папку на полированную сталь стола, села напротив и расстегнула верхнюю пуговицу пиджака, сохраняя безупречную, ледяную осанку.
Хитоши вперился в нее взглядом. В его желтых глазах лихорадочно метались остатки спеси, животный страх и бешеное, ядовитое бессилие.
– Аста... – прохрипел он через разбитые губы. Голос звучал сипло, с бульканьем. – Ты пришла... Я знал. Я знал, что ты не бросишь меня здесь, куколка. Ты же законница... Ты видела, что эти твари сделали со мной?!
Он дернул скованными руками, цепь наручников жалобно звякнула о металл:
– Они пытали меня! Этот белоголовый ублюдок Сано Манджиро... он сломал мне пальцы! А тот псих с розовыми волосами угрожал вырезать мне глаза! Ты должна зафиксировать побои! Подать иск о превышении мер задержания! Ты обязана...
– Закройте рот, Хошигава, – спокойно, ровным и тихим голосом произнесла Аста.
Этот тон подействовал на него сильнее удара хлыстом. Хитоши осекся, захлебнувшись собственными словами.
Аста открыла папку, достала первый лист и положила его перед заключенным.
– Настоящим уведомляю вас, что предварительное следствие по делу преступной группировки «Ликорис» завершено. Государственное обвинение передано в мое личное производство. Первое судебное заседание окружного суда Сибуи назначено на следующий вторник, десять часов утра.
Хитоши тупо уставился на гербовую бумагу, затем поднял взгляд на ее лицо. И только сейчас, в резком свете люминесцентных ламп допросной, он разглядел ее прическу.
Две косы.
И две шелковые желтые ленты.
Челюсть главы картеля отвисла. Его желтые зрачки расширились от накатившего, леденящего ужаса. Он узнал этот символ. Будучи криминальным авторитетом, он знал историю падения «Токио Манджи», знал легенды о непобедимом Майки и о той единственной девушке, чьи желтые ленты лидер банды носил привязанными к рукояти своего мотоцикла.
– Ты... – прошептал Хитоши, и его лицо посерело. – Ты вспомнила.
– Да, – Аста склонила голову набок, и свет ламп превратил ее темно-синие глаза в два безжалостных сапфира. – Я вспомнила всё, Хитоши. Вспомнила, как ты крутился вокруг меня после роспуска «Тосвы». Вспомнила твои лживые обещания. Вспомнила, как ты запер меня в квартире на Накано и ударил по лицу, когда я нашла бухгалтерские книги твоей нарколаборатории.
Она придвинулась чуть ближе к стальному столу:
– Ты думал, что потеря памяти сделала меня слабой. Думал, что напугаешь меня пистолетом в моей собственной гостиной. Но ты ошибся. Ты никогда не был хищником, Хитоши. Ты был просто падальщиком, подбирающим крошки со стола настоящих монстров.
– Ты продалась ему! – в бессильной ярости взвизгнул Хитоши, плюясь слюной в металл стола. – Ты променяла свой драгоценный закон на шлюховатое место подле главы «Бонтена»! Думаешь, ты особенная для него?! Он чудовище! Он бросил тебя тогда и бросит снова, когда наиграется! Ты закончишь в канаве с пулей в затылке!
Аста даже не моргнула. Ни одна мышца на ее лице не дрогнула под градом оскорблений.
– Сано Манджиро — действительно чудовище, – спокойно согласилась она. – Но он чудовище, которое держит свое слово. В отличие от тебя.
Она достала второй документ — копию ордера на арест имущества:
– Все твои банковские счета в Швейцарии и Сингапуре заблокированы. Все перевалочные базы конфискованы. Твои адвокаты отказались от защиты сегодня утром, когда ознакомились с доказательной базой. Твой младший брат в соседнем корпусе уже дал признательные показания против тебя в обмен на перевод из одиночной камеры.
Хитоши замер, судорожно хватая ртом воздух. Земля окончательно ушла у него из-под ног.
– Ты уничтожила меня... – прохрипел он, опуская голову на закованные руки.
– Нет, – Аста закрыла папку и плавно поднялась со стула, застегивая пиджак. – Закон уничтожил тебя. Я лишь составила обвинительное заключение. Ты проведешь остаток своих дней в бетонной коробке два на три метра. Без права переписки. Без права передач. Ты будешь просыпаться каждое утро, смотреть в серый потолок и помнить: тебя стерла в пыль женщина, которую ты считал своей собственностью.
Она повернулась к выходу, но у самой двери остановилась и бросила через плечо:
– До встречи в суде, гражданин Хошигава. Постарайтесь не умереть от жалости к себе до вынесения приговора.
Железная дверь захлопнулась за ней, отсекая крики и проклятия сломленного бандита.
***
Вечерний Токио тонул в синем бархате сумерек и неоновых огнях витрин.
После напряженного дня в прокуратуре и тюремном госпитале Аста отказалась от служебной машины. Ей нужно было пройтись пешком. Холодный ноябрьский воздух приятно остужал горящие виски, унося прочь тяжелый запах казенных кабинетов.
Она шла по тихим улочкам Сибуи, кутаясь в тонкое шерстяное пальто. Длинные розовые косы с желтыми лентами привлекали взгляды редких прохожих, но никто не смел подойти: прямая, властная осанка женщины-обвинителя создавала вокруг нее невидимую стену отчуждения.
В конце узкого переулка, зажатого между модными бутиками, горел теплый, янтарный свет витрины.
Вывеска из полированной латуни гласила: *«Mitsuya Atelier. Haute Couture & Design»*.
Аста толкнула стеклянную дверь. Колокольчик над входом издал мелодичный серебряный перезвон.
В мастерской пахло глаженым шелком, тонкой кожей и свежезаваренным кофе с корицей. На манекенах красовались авангардные жакеты и струящиеся вечерние платья из новой коллекции.
Из-за ширмы в глубине зала вышла Сиэль.
На ней был простой черный рабочий комбинезон, светло-сиреневые волосы небрежно заколоты деревянной шпилькой, а в руках она держала планшет с эскизами. Увидев подругу, Силь замерла, и ее серебристые глаза мгновенно наполнились слезами облегчения.
– Аста!
Сиэль бросила планшет на верстак и бросилась к ней, с разбегу обнимая за плечи, утыкаясь носом в воротник пальто:
– Ты пришла... Боже, я весь день смотрела новости! По телевизору только и говорят, что о разгроме «Ликориса» и о твоем возвращении в прокуратуру! Репортеры осаждают мэрию!
– Новости преувеличивают масштабы событий, Силь, – мягко улыбнулась Аста, отвечая на объятие и гладя подругу по спине. – СМИ любят драму. На самом деле это была обычная процессуальная рутина.
– «Рутина»... – раздался глубокий, мягкий мужской голос из глубины примерочной.
Тяжелая бархатная штора отодвинулась, и в зал вышел Такаши Мицуя.
Он был в черных брюках и свободной белой рубашке с закатанными рукавами, на запястье поблескивал браслет с игольницей. Его лицо было спокойным, но в серых глазах плескалась бездна застарелых воспоминаний. Он медленно подошел ближе