Yandere Shinobu Kocho
Бархатные путы
*** Минуло три месяца. Осень окрасила клены в саду поместья Бабочки в цвета крови и заката. Шрам на боку Шинобу из багрового росчерка превратился в тонкую серебристую нить – изящное несовершенство на безупречной коже. Боль ушла, оставив после себя лишь фантомное напоминание, которое она научилась использовать с той же виртуозностью, что и свой клинок.
Она вернула себе прежнюю форму, и даже превзошла ее. Её тело, закаленное болью и отточенное безжалостными тренировками, стало еще более смертоносным оружием. Она снова порхала по тренировочной площадке, её хаори с узором крыльев бабочки мелькало в воздухе, а клинок-жало двигался с такой скоростью, что человеческий глаз не успевал за ним уследить. Она была идеальна. Воплощение грации и смерти.
Гию часто наблюдал за ней. Он сидел на веранде, неподвижный и молчаливый, и его взгляд следовал за каждым её движением. В его глазах больше не было простого подозрения. Там жило знание. Тяжелое, удушающее знание, от которого не было спасения. Он видел, как во время особенно резкого выпада ткань формы на её боку натягивалась, и на мгновение под ней проступал контур шрама. И каждый раз его сердце сжималось от ледяного укола вины. Этот шрам был его клеймом. Напоминанием о том, что она пострадала за него, из-за него. И он был обязан ей своей жизнью.
Шинобу чувствовала его взгляд. Она знала, о чем он думает. И это наполняло ее тихим, глубоким удовлетворением. Она больше не нуждалась в кричащих шелках и откровенных вырезах. Её оружие стало тоньше, оно вросло в её плоть. Теперь она была не просто женщиной, заявляющей на него права. Она была его долгом, его ответственностью, его живым воплощением вины.
Их новый быт напоминал тихий, идеально разыгранный спектакль. Днем они были Столпами, коллегами. Она лечила раненых, он тренировался или медитировал у пруда. Но вечерами, когда поместье затихало, она приходила к нему. Садилась рядом, иногда касаясь его плеча, иногда просто молча разделяя с ним его одиночество. Она стала его единственной константой. Его тюремщиком и единственным утешением.
И мир, казалось, смирился с этим. Девушки-истребительницы, попадавшие в поместье, теперь смотрели на Гию с опасливым любопытством, но не более. Они видели ауру «занято», которую Шинобу соткала вокруг него из своей красоты, своего шрама и его молчаливой покорности.
Но иногда система давала сбой.
На очередном собрании Столпов в штаб-квартире корпуса обсуждали участившиеся нападения демонов у северных границ. Ояката-сама, как всегда спокойный и мудрый, раздавал указания. Гию сидел, уставившись в одну точку, Шинобу – рядом, изящная и внимательная. Её рука лежала на спинке его стула, почти касаясь его плеча. Жест был едва заметным, но для всех присутствующих он говорил о многом.
Когда официальная часть закончилась, и Столпы позволили себе немного расслабиться, к их группе подлетела Мицури Канродзи. Её розовые волосы подпрыгивали в такт шагам, а на лице сияла беззаботная улыбка.
– Шинобу-тян! Гию-кун! Выглядите сегодня такими... гармоничными! – пропела она, хлопая в ладоши.
Санеми Шинадзугава, стоявший неподалеку, лишь презрительно скривился. После смерти Кири он ненавидел Гию еще сильнее, но доказать ничего не мог. Свидетельство Шинобу было безупречным.
– Мы просто устали, Мицури-сан, – мягко ответила Шинобу.
– Ой, ну что вы! – Мицури присела на корточки рядом с ними, понизив голос до заговорщицкого шепота. – Я тут читала такой интересный роман из столицы! Про любовь самурая и гейши! И там было такое... такое!
Она покраснела до корней волос. Обанай Игуро, до того дремавший на ветке дерева, приоткрыл один глаз.
– Что «такое», Канродзи? – прошипел он. – Не томи.
– Ну... там самурай связывал свою возлюбленную шелковыми веревками! – выпалила Мицури. – Это называется... шибари! Он говорил, что это высшая форма доверия и обладания! Что её тело принадлежит только ему, и эти узлы – доказательство! Правда, романтично?
В наступившей тишине было слышно, как жужжит муха. Санеми издал звук, похожий на рвотный позыв. Тенген Узуй, напротив, громко и ярко расхохотался.
– Ха! Связывание! Блестяще! Мои жены бы оценили! Это очень ярко!
Шинобу замерла. Её улыбка на мгновение стала стеклянной. *Связывание. Высшая форма доверия и обладания. Её тело принадлежит только ему.* Слова Мицури, глупые и наивные, неожиданно ударили в самое сердце её собственной одержимости. На долю секунды, на краткий, ослепительный миг, в её воображении вспыхнула картина: не Гию, связанный её невидимыми путами вины, а она сама. Её собственное тело, её пышные грудь и бедра, её тонкие запястья, опутанные тугими, алыми шелковыми шнурами. И над ней – он. Гию. Его лицо – не страдающее, не покорное, а властное. Его руки – не спасающие, а подчиняющие.
Это ощущение – быть полностью во власти другого, быть объектом, вещью, чья красота и боль принадлежат лишь ему одному – было настолько чуждым и одновременно настолько пьянящим, что у неё перехватило дыхание. Она, которая всю жизнь стремилась к абсолютному контролю, на одну секунду ощутила порочную сладость полного подчинения.
Она резко мотнула головой, отгоняя наваждение.
– Какая безвкусица, Мицури-сан, – её голос прозвучал ровно, но, может быть, чуть более резко, чем обычно. – Превращать человека в вещь. Это удел демонов, а не людей.
Она поднялась, элегантно оправляя хаори.
– Нам пора, Томиока-сан. В поместье много работы.
Она уводила его прочь, чувствуя на спине удивленный взгляд Мицури и насмешливый – Узуя. Но мысль, как заноза, засела в её сознании. Она подавила её, затолкала в самый темный угол, но знала, что та никуда не исчезла.
***
Новая девушка появилась в поместье через месяц. Её звали Чиё. Она не была истребителем, а одной из дальних родственниц девочки-помощницы Суми. После смерти родителей её приютили в поместье Бабочки. Чиё была тихой, незаметной и невероятно трудолюбивой. Она обладала редким даром – умением видеть чужую боль.
Она быстро заметила странную атмосферу вокруг Столпа Воды. Она видела его глухую, непроницаемую тоску. Видела, как он часами сидит у пруда, глядя в никуда. И видела, как Кочо-сама, прекрасная и заботливая, словно паук, оплетает его своей опекой, не оставляя ему ни глотка свежего воздуха. В своей наивности, Чиё видела не любовь и заботу, а удушение. И её доброе сердце разрывалось от жалости к молчаливому Столпу.
Она начала с малого. Заметив, что Гию часто пропускает ужин, она стала оставлять для него на веранде небольшую тарелку с простыми рисовыми шариками и чашку теплого чая, когда была уверена, что Кочо-сама занята в лазарете. Гию сначала игнорировал её подношения, но однажды вечером, вернувшись с изнурительной тренировки, он съел один шарик.
Чиё, наблюдавшая за этим из-за угла, почувствовала тихую радость.
Её «преступление» усугубилось через неделю. Она застала Гию в бамбуковой роще. Он сидел на камне, и его плечи поникли под тяжестью невидимого груза. Чиё набралась смелости и подошла.
– Томиока-сама, – тихо позвала она.
Он вздрогнул, поднимая на неё испуганный взгляд.
– Простите, что беспокою. Я просто... хотела сказать, что если вам когда-нибудь захочется поговорить... или просто помолчать рядом с кем-то, кто не будет задавать вопросов... я всегда здесь.
Она поклонилась и быстро ушла, оставив его одного. Она не видела, как на его лице отразилась смесь благодарности и чистого ужаса. Простой акт человеческого сочувствия. В поместье Бабочки это было смертным приговором.
Шинобу узнала об этом в тот же вечер. Не потому, что видела. А потому, что почувствовала. В Гию что-то изменилось. Когда она присела рядом с ним на веранде, он был напряжен иначе. В его ауре появилась крошечная, едва заметная трещинка надежды. Чужой надежды. И это было недопустимо.
Она не стала устраивать допрос. Она лишь внимательнее присмотрелась к своему окружению. И очень быстро её холодный, аналитический взгляд остановился на тихой, серой мышке по имени Чиё. Девушка старалась быть незаметной, но от Шинобу нельзя было укрыться в её собственном доме. Она заметила, как Чиё смотрит на Гию, заметила её жалость, её сочувствие.
«Сорняк, – безэмоционально подумала Шинобу. – Пророс в моем саду. Нужно выполоть».
На этот раз всё должно было быть иначе. Убийство девушки из персонала поместья вызовет слишком много вопросов у Аой и других. Просто отравить её и списать на болезнь не получится – Чиё была здорова как бык. Нужно было, чтобы она исчезла. Бесследно.
План созрел мгновенно, холодный и безупречный.
Вечером следующего дня Шинобу подозвала к себе Чиё. На её лице была её самая добрая, сестринская улыбка.
– Чиё-тян, ты такая усердная. Я хочу поручить тебе очень важное дело. В соседней деревне, у подножия горы, живет старый травник. У него есть редкие корни, которые мне срочно нужны для нового лекарства. Путь неблизкий, займет пару дней. Но я доверяю это только тебе.
Глаза Чиё засияли от гордости. Сама Кочо-сама доверила ей такое важное поручение!
– Конечно, Кочо-сама! Я всё сделаю!
– Вот и хорошо, – Шинобу протянула ей небольшой мешочек с деньгами и сверток с письмом для травника. – Выступишь завтра на рассвете. А сегодня хорошо отдохни. И зайди ко мне в лабораторию перед сном. Я дам тебе специальный тоник для выносливости. Чтобы в пути не устала.
Чиё, ничего не подозревая, радостно кивнула.
Поздней ночью, когда поместье уже спало, Чиё робко постучала в дверь лаборатории. Шинобу впустила её. Внутри пахло травами и спиртом.
– Вот, держи, – Шинобу протянула ей небольшой флакон с темной жидкостью. – Выпей сразу. Он должен подействовать за ночь.
Чиё послушно выпила вязкую, горьковатую жидкость.
– Спасибо, Кочо-сама. Я вас не подведу.
– Я знаю, – улыбнулась Шинобу. Но когда Чиё повернулась, чтобы уйти, улыбка исчезла с лица Столпа Насекомого, сменившись ледяной маской. – Подожди.
Чиё обернулась. И тут же почувствовала, как её ноги становятся ватными. Голова закружилась, а в глазах потемнело. Она попыталась что-то сказать, но язык не слушался. Она тяжело рухнула на пол.
Тоник, который дала ей Шинобу, был не ядом, а мощнейшим, быстродействующим транквилизатором, смешанным с миорелаксантом. Он не убивал, а погружал в глубокий сон, похожий на кому, полностью парализуя мышцы.
Шинобу склонилась над неподвижным телом. Она работала быстро и методично. Она переодела Чиё в простую дорожную одежду, которую та приготовила для похода. Затем, взвалив бесчувственное тело на плечо, – она была куда сильнее, чем казалось, – Шинобу выскользнула из поместья через потайной выход в саду.
Ночь была безлунной и темной. Идеально.
Она несла свою ношу вглубь леса, который начинался за поместьем. Она знала этот лес как свои пять пальцев. Знала каждую тропинку, каждую поляну. И знала о существовании старого, заброшенного колодца, скрытого в густых зарослях дикого плюща. Колодец был очень глубоким и давно пересох. Местные обходили его стороной, считая проклятым.
Добравшись до места, Шинобу без малейших колебаний сбросила тело Чиё вниз. Глухой удар, разнесшийся в тишине, возвестил о том, что дело сделано. Она постояла мгновение, прислушиваясь. Тишина.
Затем она вернулась в поместье так же незаметно, как и ушла. В лаборатории она уничтожила флакон из-под транквилизатора и тщательно вымыла пол. Ни единого следа.
Утром Аой сообщила, что Чиё, должно быть, ушла на рассвете, как и было велено. В её комнате было пусто. Шинобу сокрушенно покачала головой, сказав, что девочка такая ответственная, что даже не стала никого будить.
Прошла неделя. Чиё не возвращалась. Шинобу изображала растущее беспокойство. Она отправила нескольких истребителей на поиски по дороге в деревню. Они вернулись ни с чем. Травник, которому Шинобу отправила письмо с другой весточкой, подтвердил, что никакая девушка к нему не приходила.
Вердикт был прост и трагичен: юная девушка, отправившись в путь одна, стала жертвой либо диких зверей, либо заблудившегося демона. Её тело, скорее всего, уже никогда не найдут. В поместье снова воцарился траур, пусть и не такой глубокий, как по истребителям.
В один из вечеров Шинобу нашла Гию у пруда. Он выглядел еще более мрачным, чем обычно.
– Ты слышал о Чиё? – тихо спросила она, садясь рядом.
Он медленно кивнул.
– Жаль. Она была... доброй, – выдавил он.
– Да, – вздохнула Шинобу, и в её голосе прозвучала искренняя, казалось бы, печаль. – Доброта в нашем мире – это слабость. Опасная слабость. Она хотела помочь всем, не думая о себе. И поплатилась за это.
Она положила голову ему на плечо. Её волосы коснулись его щеки.
– Мир постоянно пытается отнять у нас тех, кто нам дорог. Он забирает сильных, он забирает добрых. Он оставляет лишь пустоту.
Он молчал, но она чувствовала, как напряжение покидает его тело. Её слова снова попали в цель. Она не просто объяснила смерть Чиё – она вписала её в его собственную, трагическую картину мира. Еще одна потеря, еще одно доказательство жестокости судьбы. Он снова был не виноват. Виноват был мир.
– Поэтому мы должны держаться друг за друга, Гию, – прошептала она. – Только мы понимаем друг друга. Только мы можем защитить друг друга от этой пустоты.
Она прижалась к нему теснее, и он не отстранился. Он был в её власти. Полностью. Безоговорочно.
Позже, лежа в своей постели, Шинобу смотрела в потолок. Она думала не о Чиё. Она думала о словах Мицури. О шелковых путах.
Она улыбнулась в темноте. Какая глупость. Зачем нужны веревки, когда существуют узы куда более крепкие? Узы вины, долга, страха и зависимости. Она связала его по рукам и ногам, не прикоснувшись и пальцем. Его душа была в её плену, и этот плен был слаще любой свободы, которую он когда-либо знал.
Она перевернулась на бок, коснувшись своего шрама под ночной рубашкой. Этот шрам был центральным узлом в той сложной паутине, что она сплела. Самым красивым и самым прочным.
И все же... образ, мелькнувший тогда в её сознании, не отпускал. Образ её собственного, подчиненного тела. И его властных рук.
Это было смешно. Это было абсурдно. Это было совершенно немыслимо.
Но где-то в самой глубине её одержимой души, в том уголке, где логика уступала место первобытным инстинктам, эта мысль пустила крошечный, ядовитый росток. Мысль о том, что абсолютный контроль – это не только обладать, но и позволить обладать собой. Одному-единственному. Тому, ради кого ты готова уничтожить весь мир.
Она закрыла глаза, и ей приснился странный сон. Не окровавленные тела соперниц и не улыбка Гию. А алый шелковый шнур, который медленно, словно живой, обвивает её запястье, затягиваясь в тугой, идеальный узел. И это не было больно. Это было... правильно.