Yandere Shinobu Kocho
Идеальное несовершенство
— — —
Воздух в поместье Бабочки звенел от невысказанного. Ярость Санеми Шинадзугавы, схлынув, оставила после себя липкий, ядовитый осадок. Гию Томиока стоял в тени веранды, неподвижный, как изваяние, но Шинобу чувствовала его смятение так же ясно, как биение собственного сердца. Он больше не был просто подозрительным или напуганным. Он *знал*. Не факты, не детали, но интуитивно, на уровне инстинкта воина, он осознал природу той клетки, в которую она его поместила.
Шинобу медленно повернулась к нему. На её лице не было и тени триумфа. Только тихая, всеобъемлющая печаль и безграничная преданность. Она подошла и, не говоря ни слова, взяла его холодную руку в свои.
– Всё будет хорошо, – прошептала она. – Я рядом.
Он не отнял руку, но и не ответил на прикосновение. Он просто смотрел на неё, и в его темно-синих глазах плескалось нечто новое – фатальная обреченность. Он видел перед собой не спасительницу, а свою судьбу, прекрасную и ужасную.
В последующие дни Шинобу несколько смягчила свою новую тактику. Она поняла, что постоянное давление, непрекращающаяся демонстрация своей женственности может вызвать у него отторжение, особенно сейчас, когда его подозрения обострились до предела. Её «оружие плоти» было мощным, но, как и любой сильнодействующий яд, требовало точной дозировки. Она снова стала чаще носить свою форму Столпа, лишь изредка, по вечерам, облачаясь в шелка, словно давая ему передышку, напоминая, что под униформой воина скрывается женщина, принадлежащая только ему.
Эта тонкая игра в приливы и отливы, в тепло и холод, сбивала его с толку, не давая сосредоточиться на своих мрачных догадках. Он был как пловец, попавший в водоворот: едва он пытался вырваться на поверхность логики, как мягкая, теплая волна её заботы утягивала его обратно в пучину зависимости.
Через неделю после визита Шинадзугавы прибыл ворон от Оякаты-самы. Задание. Необычное и срочное. В горном массиве, известном как «Хребет Дремлющего Великана», были замечены демоны, нападавшие на рудокопов. Но странным было то, что они не пожирали людей, а утаскивали их в глубокие, заброшенные шахты. Местность была сложной, и требовалась слаженная работа двух Столпов. Выбор пал на Гию Томиоку и Шинобу Кочо.
Шинобу, выслушав приказ, почувствовала укол предвкушения. Совместное задание. Вдали от любопытных глаз поместья, в дикой, опасной местности. Это была идеальная возможность. Возможность не для убийства – соперниц на горизонте пока не было, – а для чего-то более тонкого. Для укрепления их связи через общую опасность, через кровь. Но на этот раз – через её собственную.
Она посмотрела на Гию. Он воспринял новость со своим обычным стоическим безразличием, но она видела, как едва заметно напряглись его плечи. Мысль о том, что она пойдет с ним в самое пекло, вызывала в нем тревогу. Он боялся за неё. И это было именно то, что ей нужно.
– Не волнуйтесь, Томиока-сан, – сказала она, поправляя заколку-бабочку в волосах. – Я умею о себе позаботиться. К тому же, с таким защитником, как вы, мне ничего не грозит.
Её слова были легки и игривы, но в них крылся глубокий подтекст. Она доверяла ему свою жизнь. Она вручала ему ответственность за свою безопасность. Для человека, чья душа была изъедена виной за смерти других, это был одновременно и дар, и проклятие.
Они отправились на следующий день. Шинобу была в своей обычной форме истребителя, поверх которой было накинуто её хаори с узором крыльев бабочки. Но даже строгая униформа теперь сидела на ней иначе. После советов Мицури она внесла в неё едва заметные изменения: несколько иначе затянула пояс, подчеркнув талию и сделав бедра визуально более округлыми; верхние пуговицы были застегнуты не до конца, создавая намек на декольте, который, впрочем, оставался в рамках приличий. Она была Столпом, исполняющим свой долг, но в каждом её движении теперь сквозила осознанная женственность.
Путь к Хребту Дремлющего Великана был долгим и утомительным. Когда они наконец добрались до места, их встретила зловещая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в скалах. У входа в старую шахту валялись брошенные кирки и тележки. Ни следов борьбы, ни капель крови.
– Они действуют чисто, – заметил Гию, его рука легла на рукоять катаны.
– Или очень быстро, – добавила Шинобу, доставая свой клинок. – Похоже, нам придется спуститься вниз.
Шахта встретила их затхлым запахом сырой земли и холодом. Единственным источником света были их фонари, выхватывавшие из темноты ржавые рельсы, полусгнившие деревянные опоры и пугающие тени. Они шли вглубь, вслушиваясь в каждый шорох.
Демон нашел их сам.
Это было нечто, не похожее ни на что из того, что они видели раньше. Огромное, многоногое существо, покрытое хитиновым панцирем, твердым, как камень. Оно двигалось с пугающей скоростью, цепляясь за стены и потолок туннеля. Но самой опасной его способностью были не когти и не клыки. Из пасти оно выплевывало вязкую, темную слизь, которая, попадая на стены, мгновенно затвердевала, превращаясь в острые, как бритва, шипы.
– Дыхание Воды, Четвертый штиль: Удар Волны! – Гию бросился вперед, его клинок описал дугу, но лишь высек сноп искр из панциря твари.
Демон издал скрежещущий визг и выпустил новый залп слизи. Гию увернулся, но туннель за его спиной мгновенно зарос частоколом черных игл, отрезая путь к отступлению.
– Мой яд не пробьет эту броню, – крикнула Шинобу, её мозг лихорадочно работал, анализируя ситуацию. – Нужно найти уязвимое место!
Она двигалась с грацией бабочки, порхая между атаками демона, её клинок-жало искал щель в его защите. Гию отвлекал основное внимание на себя, его водяные штили обрушивались на тварь, заставляя её отступать и раскрываться.
– Суставы! – крикнула Шинобу, заметив, как на мгновение приоткрылось сочленение одной из лап. – На сгибах панцирь тоньше!
Это был их шанс. Но чтобы нанести удар, ей нужно было подобраться вплотную, в самый центр хаоса.
– Томиока-сан, дайте мне три секунды! – скомандовала она.
– Дыхание Насекомого, Танец Бабочки: Каприз!
Она взмыла в воздух, её движения были обманчиво-легкими и хаотичными. Демон, сбитый с толку, повернулся к ней, открывая Гию спину.
– Сейчас! – крикнула она.
Гию понял её без слов. Он не стал атаковать. Вместо этого он использовал Десятый штиль, «Дракон перемен», но не для удара, а для того, чтобы создать вокруг демона мощный водоворот, сковывая его движения.
Тварь взревела, пытаясь вырваться, и в этот момент Шинобу ринулась вниз. Её цель – сочленение у основания головы демона. Она видела его, видела щель в броне, куда мог войти её клинок.
Она почти достигла цели, кончик её меча уже коснулся слабого места, когда одна из лап демона, вырвавшаяся из водяного плена, хлестнула по воздуху. Удар был слепым, отчаянным, но он настиг её. Острый, как лезвие, коготь пропорол её бок.
Боль была ослепляющей, огненной. Шинобу почувствовала, как что-то горячее и мокрое хлынуло из раны, пропитывая форму. На мгновение мир померк. Но даже падая, она не выпустила меч. Инстинкт, отточенный годами тренировок, заставил её завершить движение. Клинок вонзился в шею демона, впрыскивая смертельную дозу яда глицинии.
Тварь забилась в агонии. Яд, созданный Шинобу, был нейротоксином, и он действовал быстро. Демон рухнул на землю, его хитиновый панцирь затрещал и начал рассыпаться в прах.
– Кочо! – крик Гию был полон такого отчаяния, какого она никогда раньше в его голосе не слышала.
Он был рядом в мгновение ока, подхватил её прежде, чем она ударилась о каменный пол. Он опустился на колени, бережно держа её на руках.
– Шинобу! – он впервые назвал её так. Не Кочо, не по фамилии, а по имени.
Она открыла глаза. Его лицо было совсем близко, искаженное страхом. Страхом за неё.
– Получилось... – прошептала она, и на её губах появилась слабая, но торжествующая улыбка.
– Молчи! – приказал он, его руки отчаянно пытались зажать рану, из которой толчками вытекала кровь. Темная, почти черная в свете фонаря. – Нужно остановить кровь.
Она была врачом. Она знала, что рана глубокая. Задеты мышцы, возможно, и внутренние органы. Но это было не смертельно. Болезненно, опасно, но не смертельно. И это было идеально.
– В моей сумке... – прохрипела она, – бинты... кровоостанавливающий порошок...
Он действовал быстро и умело. Его пальцы, привыкшие сжимать лишь рукоять меча, теперь бережно обрабатывали её рану. Она наблюдала за ним сквозь пелену боли. За его сведенными бровями, за каплями пота на висках, за тем, как дрожали его губы. Он спасал её. Он, чьи руки, по его собственному мнению, несли лишь смерть, теперь дарил ей жизнь.
Когда рана была перевязана, он, не говоря ни слова, поднял её на руки. Она была легкой, почти невесомой. Она обвила руками его шею, уткнувшись лицом в изгиб его плеча. Она чувствовала, как напряжены его мышцы, как сильно бьется его сердце.
– Я... я виноват, – прошептал он, начиная долгий путь наверх, к выходу из шахты. – Я должен был защитить тебя.
– Нет, – её голос был слаб, но тверд. – Это была моя работа. Мой выбор. Мы победили... вместе.
Она закрыла глаза, вдыхая его запах – запах озона, дождя и его собственной, уникальной печали. Она проигрывала в голове сцену своего ранения снова и снова. Идеально. Просто идеально. Она пожертвовала собой ради победы. Ради него. Она была ранена, защищая его. Теперь он был в её долгу. Не в том туманном, психологическом долгу, который она навязывала ему раньше, а в самом настоящем, кровном.
Путь назад был мучительным. Боль пульсировала в боку, поднимался жар. Шинобу несколько раз теряла сознание, и каждый раз, приходя в себя, видела над собой его встревоженное лицо. Он не останавливался ни на минуту, неся её на руках через горы и леса, словно самое драгоценное сокровище в мире.
Когда они наконец добрались до поместья Бабочки, уже наступила ночь. Аой и другие девочки, увидев своего наставника на руках у Столпа Воды, окровавленную и бледную, вскрикнули от ужаса.
Началась суматоха. Шинобу, даже находясь на грани обморока, отдавала четкие указания. Она была и пациентом, и врачом. Её поместили в её же лазарет, и Аой, плача, но беспрекословно выполняя приказы, ассистировала ей, пока она сама, превозмогая боль, обрабатывала и зашивала свою рану.
Гию не отходил от неё ни на шаг. Он стоял у двери, как часовой, и его присутствие было плотным, почти физически ощутимым. Когда всё было кончено, и изможденная Шинобу наконец забылась в тяжелом, лихорадочном сне, он вошел и сел на стул у её кровати. И сидел так всю ночь, не смыкая глаз, глядя на её бледное лицо.
Следующие несколько дней превратились для Шинобу в странное, туманное марево из боли, жара и уколов с лекарствами. Она была слаба, как никогда в жизни. Но сквозь эту слабость она наблюдала. Наблюдала за Гию.
Он был рядом почти постоянно. Он приносил ей воду, сам кормил её с ложечки бульоном, когда у неё не было сил поднять руку. Он менял холодные компрессы на её лбу. Он делал всё это молча, неуклюже, но с такой отчаянной сосредоточенностью, словно от этого зависела его собственная жизнь. Он искупал свою вину.
На пятый день жар спал. Шинобу почувствовала себя лучше. Она попросила Аой принести ей зеркало.
Она долго смотрела на свое отражение. Она похудела. Лицо заострилось, скулы стали более выраженными, а глаза казались огромными на побледневшем лице. Она осторожно приподняла повязку на боку. Рана затягивалась, но на её месте останется шрам – длинный, багровый росчерк на белой коже.
Затем она встала, опираясь на спинку кровати, и подошла к ростовому зеркалу в углу комнаты. Она распустила больничную юкату. Тело изменилось. Она потеряла несколько килограммов, которые ей, с её небольшим ростом и интенсивными тренировками, и так было трудно набрать. Живот стал совсем плоским, талия – еще тоньше. Но её главные достоинства, её «оружие», никуда не делись. Напротив. На фоне общей худобы её высокая, тяжелая грудь и округлые, широкие бедра казались еще более выразительными, еще более вызывающими. Она больше не была просто красивой и пышнотелой женщиной. Она стала похожа на хрупкую фарфоровую статуэтку, изящную, но с соблазнительными, почти преувеличенными изгибами. Она стала произведением искусства, отмеченным трагедией.
«На пользу», – прошептала она, и в её глазах блеснуло торжество.
Эта новая хрупкость, эта видимая уязвимость была последним штрихом к её образу. Теперь она была не просто сильной женщиной, решившей заявить права на мужчину. Она была женщиной, которая пострадала за него, которая носит на своем теле знак их общей битвы. Этот шрам был клеймом. Клеймом, которое она поставила на их отношения.
Вечером, когда она лежала в постели, в палату вошел Гию. Он принес ей чашку с травяным отваром.
– Тебе лучше? – тихо спросил он.
– Да, Томиока-сан, – она слабо улыбнулась. – Благодаря вашей заботе.
Он поставил чашку на столик и сел рядом, на край кровати. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях.
– Я не должен был позволить этому случиться.
– Не жалейте меня, – её голос был тих, но в нем звенела сталь. – Я ни о чем не жалею. Этот шрам... – она коснулась повязки на боку, – теперь он тоже ваш. Часть меня, которая всегда будет помнить, как вы спасли меня. Как несли на руках. Как были рядом.
Он поднял на неё глаза. В них плескалась такая мука, что у любого другого человека сжалось бы сердце. Но не у Шинобу. Она видела не боль, а капитуляцию.
– Я в долгу перед тобой, Шинобу, – прошептал он, и это прозвучало как приговор самому себе.
– Нет, – она протянула руку и накрыла его ладонь. – Мы просто квиты.
Она улыбнулась своей новой, чуть усталой, но оттого еще более чарующей улыбкой. Она знала, что теперь он никуда не денется. Она не просто убивала тех, кто стоял на её пути. Она превратила саму себя в живое напоминание о его долге, о его вине, о его спасении. Она стала его идеальным несовершенством. Хрупкой драгоценностью со шрамом, которую он теперь будет обязан защищать до конца своих дней.
И любая женщина, которая посмеет приблизиться к нему, увидит не только уверенную собственницу рядом. Она увидит мученицу, героиню, носящую на теле рану, полученную за него. И против такого оружия не устоит ни одна соперница.