Забвение в усадьбе Макдака
Осколки изумрудного зеркала: Глас вопиющего в пустыне
Подвал Флинтхарта Гломгольда пах не сыростью и безнадежностью, как подвал братьев, а дешевым одеколоном, старым порохом и безумием. Дилли сидел на холодном стуле, его руки были привязаны к спинке, но узлы были… дилетантскими. После фиксаций Вилли, которые перекрывали кровоток и заставляли суставы кричать от боли, эти веревки казались почти лаской.
Гломгольд расхаживал перед ним, размахивая своей тростью.
– Итак, Макдак-младший! – выкрикнул он, брызгая слюной. – Я похитил тебя! Твой дядя заплатит мне каждый цент, или я… я… что это вообще такое?
Гломгольд резко остановился и прищурился, разглядывая шею Дилли. Из-под воротника старой, застиранной зеленой толстовки виднелись багровые полосы — следы вчерашнего «обучения» Билли.
Дилли вжал голову в плечи. Его первой реакцией была радость — Гломгольд! Любой враг Скруджа был сейчас его лучшим другом, потому что Гломгольд не был Билли или Вилли. Но страх, впитанный в костный мозг, взял верх.
– Ничего, сэр, – прошептал Дилли, глядя в пол. – Я просто упал.
– Упал? – Гломгольд подошел ближе и бесцеремонно задрал рукав толстовки Дилли.
Там, на бледном предплечье, красовались четкие отпечатки пальцев и следы от нейлонового шнура. Гломгольд замер. Его безумные глаза на мгновение стали пугающе ясными. Он был злодеем, он был эгоистом, он был психопатом, но он был старым воякой, который знал разницу между боевыми ранами и следами систематических пыток.
– Кто это сделал, парень? – голос Гломгольда стал непривычно тихим. – Скрудж? Этот старый скряга совсем выжил из ума?
– Нет! Нет, не дядя Скрудж! – Дилли затрясся. – Пожалуйста, не спрашивайте. Если они узнают, что я сказал… если Билли увидит…
Гломгольд нахмурился. Он медленно протянул руку и, вопреки своей грубой натуре, нежно, почти неуклюже погладил Дилли по голове.
– Эй. Я — Флинтхарт Гломгольд. Я самый коварный селезень в мире. Меня никто не боится больше, чем я сам. Рассказывай. Никто не тронет тебя здесь.
И Дилли сломался. Плотина, которую он строил годами, рухнула. Он рассказывал всё. О том, как Билли методично уничтожал его личность, называя ничтожеством. О том, как Вилли изобретал новые позы для «Колыбели». О том, как мама и дядя Скрудж смеялись над его «ложью», пока его тело превращалось в месиво под одеждой. Он рассказывал о шести годах ада, о том, как его братья превратили его в свою собственность.
Гломгольд слушал молча. Его лицо окаменело. Когда Дилли закончил, всхлипывая и содрогаясь всем телом, Флинтхарт достал из кармана визитку — золотую, безвкусную, в его стиле.
– Послушай меня, малец. Я ненавижу Скруджа. Я хочу разорить его. Но это… это даже для меня слишком грязно. Держи это. Если эти щенки коснутся тебя снова — нажми на кнопку на обороте. Мои наемники не задают вопросов.
Он разрезал веревки на руках Дилли.
– Я отвезу тебя домой. И я сам посмотрю этому святоше Скруджу в глаза.
Возвращение в поместье Макдака было триумфальным для Гломгольда и фатальным для Дилли. Флинтхарт ворвался в холл, толкая Дилли перед собой.
– Скрудж! Скрудж, ты старый олух! Посмотри, что творится у тебя под носом! – орал он.
Скрудж, Делла, Билли и Вилли выбежали на шум. Старшие братья среагировали мгновенно. Дилли увидел, как в глазах Билли вспыхнул ледяной расчет, а Вилли незаметно сжал кулаки.
– Дилли! – Делла бросилась к сыну, но Билли преградил ей путь.
– Мама, осторожнее! – воскликнул Билли с такой искренней тревогой в голосе, что даже Дилли на секунду поверил ему. – У него снова приступ! Мы так боялись, что это случится.
– О чем ты говоришь? – Скрудж нахмурился, глядя на Гломгольда. – Флинтхарт, если это твоя очередная глупая игра…
– Игра?! – взвился Гломгольд. – Посмотрите на его руки! На его шею! Его собственные братья…
– О, Дилли, зачем ты это сделал? – Вилли подошел к брату и с притворной печалью обнял его, незаметно впиваясь пальцами в свежий синяк на плече. Дилли вскрикнул и отпрянул.
– Видите? – Билли обратился к Скруджу и Делле. – Мы долго скрывали это, потому что нам было больно. Дилли страдает тяжелой формой самовредительства и параноидального бреда. Он сам наносит себе эти раны, а потом придумывает истории о том, что это мы его обижаем. Это часть его болезни. Он не в себе.
– Что? – Дилли задыхался. – Нет! Мама, он врет! Гломгольд видел!
– Гломгольд — твой сообщник в этой лжи? – Билли покачал стопкой бумаг, которую он чудесным образом уже держал в руках. – Дядя Скрудж, вот медицинское заключение. Мы консультировались с лучшими психиатрами (на самом деле — подкупленными Билли специалистами). Дилли нуждается в постоянном надзоре.
– Но он говорил так убедительно… – пробормотал Гломгольд, ошеломленный напором Билли.
– Он великолепный лжец, Флинтхарт, – Скрудж вздохнул, глядя на Дилли с разочарованием и жалостью. – Мы все это знаем. Дилли, как ты мог зайти так далеко? Использовать Гломгольда, чтобы очернить собственных братьев, которые так заботятся о тебе?
– Я не вру! – закричал Дилли, но Делла лишь закрыла лицо руками.
– Мне так жаль, Дилли, – прошептала она. – Мы вылечим тебя. Билли, Вилли, вы уверены, что справитесь с опекой?
– Это наш долг, мама, – смиренно ответил Билли.
Через неделю всё было официально оформлено. Билли и Вилли получили полную опеку над «недееспособным» братом. Теперь насилие было узаконено. Каждый раз, когда Дилли пытался кричать, Билли вкалывал ему успокоительное, говоря врачам, что это «купирование агрессии». Каждый раз, когда Вилли связывал его, это называлось «фиксацией для предотвращения самовредительства».
Поместье Макдака погрузилось в уютное заблуждение. Всем было жаль «бедного Дилли», который «совсем потерял связь с реальностью». Скрудж и Делла заходили в их комнату, видели Дилли, лежащего на кровати под тяжелым одеялом (скрывающим путы), и Билли, который «заботливо» читал ему книгу.
– Он сегодня тихий, – шептала Делла.
– Да, лекарства помогают, – отвечал Билли, улыбаясь ей.
Правда вскрылась спустя месяц, когда Скрудж случайно вернулся в поместье раньше обычного. Он искал старую карту в библиотеке, которая примыкала к комнате братьев. Вентиляционная шахта донесла до него голоса.
– Пожалуйста, Вилли, я не могу больше… – голос Дилли был едва слышен. – Я буду делать всё, что скажете. Я буду молчать.
– Ты и так молчишь, ничтожество, – раздался холодный голос Вилли. – Ты теперь официально безумен. Твое слово не стоит ничего. Ты — просто мясо в наших руках.
Скрудж замер. В его голове что-то щелкнуло. Это не был голос заботливого брата.
– Билли, – продолжал Вилли. – Ты закончил с отчетами, которые он написал?
– Да, – ответил Билли. – Этот раб всё еще полезен. Его аналитический ум работает лучше, когда он напуган. Знаешь, Вилли, мне даже нравится эта печать опеки. Теперь он — наш личный раб по закону. Дядя Скрудж сам вручил нам поводок.
Скрудж почувствовал, как ледяная ярость закипает в его жилах. Он не стал звать полицию. Он не стал звать Деллу. Он просто вышиб дверь.
Картина, представшая перед ним, была достойна ада. Дилли, привязанный к стулу, истощенный, с глазами, полными застывшего ужаса. Вилли, стоящий над ним с ремнем. И Билли, спокойно просматривающий бумаги за столом.
– Раб? – голос Скруджа прозвучал как удар грома. – Вы назвали своего брата рабом?
Билли вскочил, его маска на мгновение дрогнула, но он тут же попытался вернуть контроль.
– Дядя Скрудж! Вы не так поняли, это… это метафора! Часть терапии!
Скрудж не слушал. Он подошел к Дилли и одним рывком сорвал с него одеяло, обнажая ужасающую реальность.
– Терапия? – Скрудж обернулся к старшим племянникам. Его трость дрожала в руке. – Я видел много зла в своих путешествиях. Я сражался с монстрами и богами. Но я никогда не думал, что вырастил монстров в собственном доме.
В этот момент в комнату вбежала Делла, привлеченная шумом. Она увидела Дилли, увидела Скруджа и, наконец, увидела лица Билли и Вилли, с которых медленно сползала краска самоуверенности.
– Мама… – Дилли протянул к ней дрожащую руку. – Пожалуйста… теперь ты мне веришь?
Делла упала на колени перед младшим сыном, её крик боли разорвал тишину поместья. Она увидела всё — каждую рану, каждый шрам, каждую каплю того ада, который её «идеальные мальчики» устроили своему брату.
– Билли… Вилли… – прошептала она, и в её глазах вспыхнул огонь, который мог бы сжечь целую армию. – Что вы сделали? Что вы сделали?!
Билли попытался сделать шаг назад.
– Мама, мы… мы просто хотели, чтобы он был полезен… он всегда был таким ленивым… мы хотели дисциплины…
– Вон! – взревел Скрудж. – Вон из моего дома! Пока я не забыл, что мы одной крови!
– У нас опека! – выкрикнул Вилли, пытаясь защищаться. – Закон на нашей стороне!
– Я — закон в этом городе! – Скрудж ударил тростью о пол. – И я позабочусь о том, чтобы ваши медицинские «заключения» стали вашим приговором. Вы отправитесь туда, где вам самое место — в самую глубокую и темную камеру, которую только можно купить за деньги Макдака.
Когда полиция уводила Билли и Вилли, те всё еще пытались кричать о «безумии» Дилли, но их голоса тонули в шуме дождя.
Дилли лежал в своей старой кровати, укрытый теплыми одеялами. Делла не отходила от него ни на шаг, держа его за руку и беспрестанно прося прощения. Скрудж сидел в кресле рядом, его лицо постарело на десять лет за одну ночь.
– Мы не слушали тебя, парень, – тихо сказал Скрудж. – Мы были так ослеплены гордостью за их «успехи», что не заметили, как они пожирают тебя. Я никогда не прощу себе этого.
Дилли посмотрел на них. Его взгляд был всё еще полон боли, но в нем впервые за много лет мелькнула искра жизни. Он нащупал в кармане визитку Гломгольда и слабо улыбнулся.
– Дядя Скрудж? – прошептал он.
– Да, мой мальчик?
– Гломгольд… он на самом деле не такой уж и плохой парень.
Скрудж горько усмехнулся.
– Пожалуй, в этот раз я с тобой соглашусь.
В поместье Макдака наконец воцарилась тишина. Но это была не тишина страха и подавления, а тишина медленного, мучительного исцеления. Изумрудное зеркало было разбито, и хотя его осколки всё еще ранили, Дилли больше не был один в этой пустоте. Он снова стал Дилли Даком. Сломанным, израненным, но свободным. А где-то в темноте тюремных камер Билли и Вилли наконец начали понимать, что настоящая власть — это не контроль над слабым, а способность оставаться человеком. Но для них этот урок пришел слишком поздно.