← Назад к обзору

Забвение в усадьбе Макдаков

Стеклянный занавес тишины

– Уходи, Поночка. Пожалуйста, просто уходи.

Голос Дилли был сухим, ломким, как осенний лист, который слишком долго пролежал под снегом. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к пылинкам, танцующим в узком луче света, пробивавшемся сквозь запертые жалюзи его комнаты.

Поночка замерла у порога. В её руках был зажат сложный набор отмычек и тяжелый фонарь, но сейчас она чувствовала себя абсолютно безоружной. Она пробралась сюда через вентиляцию, рискуя всем, надеясь увидеть искру прежнего Дилли — того самого хитроумного авантюриста, который всегда находил лазейку. Но перед ней сидела лишь тень.

– Я нашла лодку, Дилли. Дядя Дональд ждет на мысе. Скрудж уехал на конференцию в Дагсбург, а Билли и Вилли сейчас внизу, обсуждают какие-то графики с юристами. У нас есть десять минут.

Она сделала шаг вперед, но Дилли резко отпрянул, вжавшись в спинку кресла. Его пальцы судорожно вцепились в обивку, и Поночка заметила, как сильно они дрожат. На его шее, едва скрытой высоким воротником, темнело свежее пятно — след от чьих-то пальцев, оставленный с расчетливой жестокостью.

– Ты не понимаешь, – прошептал он, и в его глазах вспыхнул первобытный, животный ужас. – Они найдут. Они всегда находят. Если я уйду с тобой, они сделают с тобой то же самое. Вилли... он говорил об этом. Он сказал, что если я попытаюсь снова, он «подарит» тебя Билли для его экспериментов по подчинению.

– Пусть попробуют! – Поночка сжала кулаки, её лицо исказилось от ярости. – Дилли, я справлюсь с ними! Я тренировалась всю жизнь!

– Против них нельзя воевать силой, Поночка. – Дилли наконец поднял на неё глаза, и она содрогнулась от того, сколько в них было старческой усталости. – Билли контролирует каждое слово, которое слышит Скрудж. Вилли контролирует каждое движение моего тела. Они... они повсюду. Даже когда их нет в комнате, я чувствую их присутствие. Как будто они вырезали свои имена прямо у меня на подкорке.

– Мы обратимся в полицию, к Глории, к кому угодно! – Она схватила его за руки, пытаясь передать свою решимость. – Дилли, посмотри на свои шрамы. Это доказательство!

– Это доказательство моей «нестабильности», – горько усмехнулся он. – Билли уже подготовил документы. По ним я сам наношу себе увечья из-за чувства вины за наши прошлые проделки. Любой врач подтвердит его слова, потому что Билли платит им больше, чем Скрудж платит своим поварам. Уходи. Если они застанут тебя здесь, мой сегодняшний «урок» покажется мне детской игрой.

– Я не оставлю тебя здесь умирать! – Поночка почти кричала, забыв об осторожности.

– Я уже мертв, Поночка. – Он мягко высвободил руки. – Спасай живых. Расскажи Дональду... нет, ничего не рассказывай. Просто скажи, что я его люблю. И уходи.

В этот момент в коридоре раздались тяжелые, размеренные шаги. Дилли побледнел настолько, что стал почти прозрачным.

– Это они. Прыгай в вентиляцию! Быстрее! – Он почти вытолкнул её к стене, где была снята решетка.

Поночка колебалась лишь секунду. Увидев, как Дилли лихорадочно поправляет воротник и принимает позу «смиренного больного», она поняла: если её поймают сейчас, она лишится последнего шанса вытащить его извне. Она скользнула в узкий лаз, бесшумно задвинув за собой решетку.

Через мгновение дверь открылась. В комнату вошли Билли и Вилли. Билли держал в руках планшет, его лицо выражало холодную деловитость. Вилли шел следом, его кулаки были забинтованы, как у боксера после долгого боя.

– С кем ты разговаривал, Дилли? – голос Билли был обманчиво мягким, как шелк, скрывающий удавку.

– Ни с кем, Билли. Я просто... читал вслух. – Дилли опустил голову, глядя на свои колени.

Вилли подошел к окну, подозрительно оглядывая жалюзи. Он потянул носом воздух, словно хищник, почуявший чужой запах.

– Здесь пахнет порохом и девичьими духами, – пробасил он, медленно поворачиваясь к младшему брату. – Поночка снова заходила поиграть в спасателя?

– Нет! Я клянусь! – Голос Дилли сорвался на хрип.

Билли вздохнул, убирая планшет за спину.

– Ложь — это так утомительно, братишка. Мы ведь договорились: честность — залог того, что Вилли будет использовать только руки, а не инструменты. Но раз ты выбираешь скрытность...

– Я не лгу! – Дилли забился в кресло, когда Вилли начал медленно разматывать бинты на руках.

– Вилли, проверь вентиляцию, – коротко бросил Билли. – А я пока займусь «терапией» памяти. Нам нужно, чтобы Дилли вспомнил, почему гости — это плохо.

Поночка, застывшая в шахте, слышала всё. Она слышала первый глухой удар, за которым последовал сдавленный стон Дилли. Она слышала, как Билли монотонным голосом перечислял «ошибки» младшего брата, превращая психологическое давление в изощренную пытку. Её трясло от ярости, но она знала: сейчас она должна бежать. Не от них, а за помощью, которую они не смогут купить или запугать.

Она выбралась из поместья через крышу и, не разбирая дороги, бросилась к пристани. Дональд стоял у старого катера, нервно поправляя бескозырку. Увидев Поночку одну, он всё понял без слов.

– Он не пошел? – Дональд перехватил её, когда она едва не упала от усталости.

– Он сломлен, дядя Дональд. Совсем. Они сделали с ним что-то ужасное. Он боится их больше, чем смерти. Мы не можем просто забрать его. Нам нужно... нам нужно нечто большее, чем просто побег.

Дональд посмотрел на темный силуэт поместья Макдака, возвышающийся на холме. Его глаза, обычно добрые и немного комичные, налились свинцовым гневом.

– Я больше не буду ждать, когда Скрудж откроет глаза, – процедил он. – Если он ослеп от своего золота, я сам стану его зрением. Поночка, звони в ФБР. У меня есть записи, которые я тайно делал последние два месяца. Я не мог доказать насилие, но я зафиксировал их разговоры о «препаратах» и «изоляции».

Следующие сорок восемь часов превратились в хаос.

Спецназ ворвался в поместье Макдаков на рассвете. Это не было похоже на приключения Скруджа — здесь не было золотых идолов или древних проклятий. Были только холодные коридоры, испуганная Делла в ночной рубашке и Скрудж, который пытался размахивать тростью, крича о незаконном вторжении.

– Где Дилли Дак? – Агент в черной форме не слушал миллиардера.

Билли и Вилли встретили полицию в гостиной. Они были спокойны. Билли даже предложил офицерам кофе, вежливо объясняя, что его брат находится под медицинским наблюдением.

– Офицер, мой брат страдает от тяжелой формы паранойи, – Билли протянул папку с документами. – Вот все заключения. Его состояние требует тишины. Вы совершаете огромную ошибку.

– Отойдите от двери, – приказал агент.

Когда дверь в комнату Дилли выбили, Поночка первой вбежала внутрь. Дилли лежал на полу, свернувшись калачиком. Он даже не поднял головы на шум. В его руке была зажата пустая баночка из-под таблеток — братья заставили его принять «успокоительное», как только услышали шум вертолетов.

– Дилли! Дилли, это я! – Поночка упала рядом с ним, пытаясь нащупать пульс.

Его глаза медленно открылись. В них не было радости спасения. Только бесконечный, выжигающий душу вопрос: «Зачем?»

– Всё закончилось, – шептал Дональд, отталкивая медиков, чтобы самому поднять племянника на руки. – Я здесь. Я тебя не отдам.

Дилли спасли. Его увезли в закрытый реабилитационный центр, подальше от Дагсбурга, под охрану, которую оплатил лично Скрудж, когда наконец увидел на теле племянника то, что невозможно было списать на «самовредительство». Шрамы в виде букв «Б» и «В» стали неопровержимым доказательством.

Но торжество справедливости оказалось горьким.

Через неделю после штурма Поночка сидела в кабинете Скруджа. Миллиардер выглядел постаревшим на двадцать лет. Перед ним лежали бумаги, присланные лучшими адвокатами мира.

– Почему они еще не в тюрьме? – голос Поночки дрожал. – Дядя Скрудж, они пытали его годами!

Скрудж тяжело вздохнул, не поднимая глаз.

– Система, которую построил Билли... она была слишком совершенной, Поночка. Все препараты, которые они ему давали, официально разрешены для лечения психических расстройств. Все «наказания» Вилли... адвокаты утверждают, что это были методы «физического сдерживания при приступах агрессии».

– Но те буквы на его руке! – закричала она. – Это же клеймо!

– Билли представил записи с камер, где Дилли сам берет нож, – Скрудж сжал кулаки так, что побелели костяшки. – Записи смонтированы так искусно, что ни одна экспертиза не может доказать обратное. Они... они чисты перед законом.

– То есть им всё сойдет с рук? – Она не могла поверить своим ушам. – После всего, что они сделали?

– Формально — да. – Скрудж посмотрел в окно. – Но я выгнал их. Я лишил их наследства, стер их имена из всех реестров корпорации. Они больше не Макдаки. Они никто.

– Этого мало, – прошептала Поночка. – Этого слишком мало.

В это время в небольшом отеле на окраине города Билли и Вилли сидели в номере, потягивая дорогой сок. На их лицах не было ни грамма раскаяния.

– Скрудж злится, – Билли лениво просматривал новости на новом телефоне. – Но это пройдет. Через год-два он остынет. Ему нужны мозги, Вилли. А лучшие мозги в этой семье — у меня.

– Мне не хватает Дилли, – Вилли стоял у окна, глядя на город. – В этом номере слишком тихо. Мне не на ком практиковаться.

Билли усмехнулся, поправляя воротник.

– Терпение, брат. Мы создали прецедент. Теперь все знают, что Дилли — сумасшедший. Даже если он заговорит, ему никто не поверит до конца. Мы просто подождем. Рано или поздно Скрудж позовет нас обратно, потому что империя без нас начнет рушиться.

– А Дилли? – Вилли обернулся, в его глазах блеснула привычная одержимость.

– Дилли вернется к нам сам. – Билли улыбнулся своей самой «золотой» улыбкой. – Стокгольмский синдром — великая вещь. Он не сможет жить в мире, где его не ломают. Он привык к нашей руке. Он будет искать нас в каждом встречном, а найдет — только здесь.

Они не получили срока. Не получили клейма преступников. В глазах общества это была «семейная трагедия», где два заботливых брата не справились с безумием третьего.

А в реабилитационном центре Дилли Дак сидел у окна. Он был свободен. Замков на двери не было. Вилли не приходил по ночам. Билли не нашептывал ему о его ничтожности. Но Дилли не чувствовал облегчения.

Он смотрел на свои руки и видел не чистую кожу, а невидимые цепи, которые братья оставили внутри него. Он знал, что где-то там, в большом городе, Билли и Вилли всё еще улыбаются. И эта улыбка была страшнее любых замков.

Они не были наказаны. И это было последним, самым жестоким уроком, который они ему преподали: в мире Макдаков побеждает не добро, а тот, кто умеет лучше всех скрывать свои преступления.

Дилли закрыл глаза. Ему казалось, что он всё еще слышит звук шагов Билли в коридоре. И самое страшное было в том, что часть его — та, что была сломана и пересобрана братьями — отчаянно хотела, чтобы эта дверь открылась.

Свобода была слишком тяжелой ношей для того, кто привык быть собственностью. И Билли, и Вилли знали это лучше всех. Они не проиграли. Они просто сменили декорации, оставив Дилли в самой страшной тюрьме из всех существующих — в его собственной памяти, где наказание никогда не заканчивается.