← Назад к обзору

Забытье в усадьбе Макдаков

Осколки изумрудного льда

Особняк Макдака погрузился в ту гнетущую тишину, которая наступает, когда из дома уходит жизнь. Скрудж сидел в своем кабинете, но даже блеск его первого десятицентовика не приносил привычного утешения. Он чувствовал, как по углам особняка расползается холод, и дело было вовсе не в неисправности отопления.

Скрудж заметил это неделю назад. Поночка, всегда шумная, энергичная, готовая к любому приключению, превратилась в призрак. Она больше не тренировалась с миссис Клювдией, не перечитывала дневники исследователей. Она просто сидела у окна, глядя в сторону пригорода, где теперь жили мальчики, и в её глазах застыл такой ужас, который Скрудж видел только у ветеранов забытых войн.

– Поночка, деточка, – Скрудж мягко вошел в библиотеку, где девочка сидела на полу, бездумно листая пустую тетрадь. – Мы не виделись за завтраком. И за обедом. Дональд приготовил твои любимые оладьи, но ты даже не притронулась.

Она не ответила. Её плечи вздрогнули, но она не обернулась.

– Если дело в том, что ты скучаешь по ребятам... – Скрудж присел рядом на корточки, его голос дрогнул от непривычной нежности. – Мы можем поехать к ним завтра. Я и сам хотел завезти им новые акции для Дилли. Билли говорит, что малец делает успехи.

– Не называй его так, – голос Поночки был сухим и ломким, как старый пергамент.

– Как «малец»? Или «Дилли»? – Скрудж нахмурился. – Поночка, что происходит? Ты была у них три дня назад. С тех пор ты сама не своя. Они поссорились?

Поночка резко развернулась. Её лицо было бледным, глаза покраснели от бессонницы.

– Они его убили, дядя Скрудж, – прошептала она, и её голос сорвался на хрип. – Того Дилли, которого мы знали. Его больше нет. Там... там в этом доме...

– О чем ты говоришь? – Скрудж выпрямился, его трость звонко ударила по паркету. – Билли и Вилли — его братья! Они заботятся о нем. Билли присылает мне еженедельные отчеты о состоянии здоровья Дилли и его продуктивности.

– Отчеты! – Поночка вскочила, её трясло. – Ты веришь бумажкам Билли? Ты хоть раз слышал голос Дилли по телефону за эти месяцы? Настоящий голос, а не эти заученные фразы?

Скрудж замолчал. Он вспомнил последние звонки. Короткие, сухие ответы. «Да, дядя Скрудж. Всё хорошо, дядя Скрудж. Билли прав». Он списывал это на взросление, на серьезность бизнеса.

– Поночка, говори прямо. Что ты видела? – Глаза Макдака сузились, в них блеснула сталь, которая когда-то заставляла трепетать целые армии.

Она долго держалась. Она помнила пустой взгляд Дилли и его шепот о том, что он «счастлив быть вещью». Но глядя на Скруджа, на его искреннее беспокойство, она поняла, что тишина — это соучастие. И плотина рухнула.

– У него ошейник, дядя Скрудж, – слова вырывались из неё вместе с рыданиями. – Настоящий кожаный ошейник с цепью. Они держат его в подвале, заставляют работать сутками. Билли бьет его током, если он ошибается. А Вилли... Вилли относится к нему как к своей игрушке. Они называют это «воспитанием». Дилли... он не хочет уходить. Он боится их расстроить. Он сказал мне, что он — их собственность.

Скрудж Макдак замер. В его мозгу не укладывались эти слова. Билли? Его образцовый ученик, будущий лидер? Вилли? Его храбрый искатель приключений? Чтобы они... со своим братом?

– Это... это невозможно, – выдохнул Скрудж, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Ты, должно быть, что-то не так поняла. Игры... ролевые игры, может? Подростки бывают странными...

– Он поцеловал Вилли в колено и просил прощения за то, что я пришла! – закричала Поночка, хватая Скруджа за лацканы сюртука. – Он дрожал от страха, что Билли увидит его без цепи! Дядя Скрудж, они насилуют его волю каждый день! Они сломали его!

Скрудж посмотрел в глаза девочки и увидел там чистую, незамутненную правду. Его сердце, старое и закаленное, на мгновение остановилось, а затем забилось с яростью кузнечного молота. Он вспомнил, как Билли всегда настаивал на изоляции Дилли. Как Вилли всегда был слишком тактилен с младшим братом, подавляя его физически. Все те мелкие детали, на которые он закрывал глаза, сложились в жуткую картину.

– Гизмодак! – рявкнул Скрудж в пустоту библиотеки, активируя скрытую связь. – Фентон, немедленно ко мне. И позови Дональда. Скажи ему... нет, ничего не говори. Просто скажи, что Дилли в опасности.

Операция по «спасению» не была похожа на их обычные приключения. В ней не было азарта. Только холодная, расчетливая ярость. Скрудж не стал вызывать полицию — он знал, что Билли слишком умен и успеет скрыть все следы, если заметит сирены.

Они прибыли к коттеджу в полночь. Фентон в костюме Гизмодака отключил систему безопасности и камеры за секунды. Дональд, вооруженный лишь своим гневом, шел впереди, выбивая двери с такой силой, что петли стонали.

– Где он?! – крик Дональда разорвал стерильную тишину дома.

Они вошли в гостиную. Билли и Вилли сидели на диване, спокойные, почти скучающие. Они словно ждали гостей.

– Дядя Скрудж? Дядя Дональд? – Билли поднялся, поправляя галстук. Его лицо было маской вежливого недоумения. – Что за ночной визит? Мы как раз собирались ложиться.

– Где ваш брат, подонки? – Скрудж подошел к Билли вплотную, его трость уперлась в грудь старшего племянника.

– Дилли спит в своей комнате, – подал голос Вилли, не вставая. Его взгляд был вызывающим. – У него был тяжелый рабочий день. Ему нужен отдых.

– Отойди, Билли, – прошипел Дональд, отталкивая племянника в сторону.

Они ворвались в спальню. Комната была освещена лишь тусклым ночником. Дилли лежал на кровати, свернувшись калачиком. На нем была только шелковая рубашка. А на шее...

Дональд издал звук, похожий на стон раненого зверя. Он бросился к кровати, срывая одеяло.

Дилли вскочил, забиваясь в угол кровати. Его глаза расширились от ужаса. Он не узнавал их.

– Нет! Нет, я всё сделал! Билли, я закончил отчет! – закричал он, закрывая голову руками. – Вилли, я не звал их, клянусь! Пожалуйста, не надо тока!

– Дилли, это я, дядя Дональд! – Дональд попытался обнять его, но Дилли забился в конвульсиях, пытаясь отползти.

– Простите! Простите меня! Я плохая вещь! Я сломался! – Дилли рыдал, и эти звуки разрывали Скруджу душу.

В дверях появились Билли и Вилли. Гизмодак преградил им путь, нацелив лазеры, но Билли даже не вздрогнул.

– Вы пугаете его, – холодно сказал Билли. – Он нестабилен. Ему нужны мы. Только мы знаем, как его успокоить. Дилли, иди сюда.

При звуке голоса Билли Дилли замер. Его рыдания прекратились мгновенно. Он медленно опустил руки и посмотрел на старшего брата с такой надеждой и преданностью, что Скруджу стало физически плохо.

– Билли... я был хорошим? – прошептал Дилли, пытаясь встать.

– Ты был отличным, – кивнул Билли. – Иди к нам. Дядя Скрудж просто ошибся дверью.

– Оставайся на месте, Дилли! – крикнул Скрудж, перехватывая племянника. – Фентон, перекуси эту проклятую цепь!

Когда лазер Гизмодака разрезал серебристую цепочку, Дилли закричал так, словно ему отрезали руку.

– Нет! Она мне нужна! Без неё я потеряюсь! Билли!

Дональд подхватил бьющегося в истерике Дилли на руки, заворачивая его в одеяло. Скрудж обернулся к старшим братьям. В его глазах не было жалости.

– Я лишаю вас всего, – тихо сказал Скрудж. – Наследства, имен, доступа к счетам. Вы больше не Даки. Вы — монстры, которых я сам взрастил. Фентон, вызови власти. И пусть попробуют только заикнуться о семейной репутации — я куплю этот суд вместе с судьями.

– Ты не понимаешь, старик, – Вилли усмехнулся, глядя на то, как уносят Дилли. – Он вернется. Он сам приползет к нам. Потому что ты дашь ему свободу, а он не знает, что с ней делать. Мы — его мир. А ты для него — просто чужой голос из прошлого.

Скрудж не ответил. Он вышел из дома, чувствуя на своих плечах груз всех своих золотых слитков, которые не смогли защитить самое дорогое.

Прошло полгода.

Особняк Макдака снова стал крепостью, но теперь — лечебницей. Дилли жил в своей старой комнате, но дверь в неё больше никогда не запиралась. Сначала он вообще не выходил. Он сидел на полу, обхватив колени, и часами смотрел в одну точку. Он отказывался носить одежду без воротников, а когда миссис Клювдия пыталась снять с него остатки психологических оков, он впадал в кататонию.

Скрудж нанял лучших психотерапевтов мира, но Дилли молчал. Он заговорил только через два месяца, когда Дональд принес ему старую зеленую толстовку.

– Она грязная, – тихо сказал Дилли, касаясь ткани. – На ней нет клейма.

– На ней и не должно быть клейма, Дилли, – Дональд сел рядом, стараясь не делать резких движений. – Это просто одежда. Твоя одежда.

– Если на мне нет клейма, значит, я ничей? – Дилли поднял на дядю глаза, в которых медленно начинала проступать осознанная боль. – Если я ничей... значит, меня нет?

Это было самое трудное. Билли и Вилли не просто издевались над ним — они заменили его личность своей волей. Дилли не знал, как хотеть есть, если ему не приказывали. Он не знал, как спать, если его не укладывали.

Поночка проводила с ним всё время. Она не пыталась его лечить — она просто была рядом. Она приносила ему комиксы, которые он когда-то любил, и читала их вслух, делая вид, что не замечает, как он вздрагивает от каждого шороха в коридоре.

– Поночка? – позвал он однажды вечером.

– Да, Дилли?

– Почему ты меня спасла? Я ведь просил тебя уйти.

– Потому что друзья не оставляют друг друга в темноте, Дилли. Даже если друг думает, что темнота — это его дом.

– Мне не хватает их, – он зажмурился, и слезы потекли по его щекам. – Это ужасно, да? Я ненавижу их. Я боюсь их до тошноты. Но когда в комнате тихо... я жду, что Билли придет и скажет мне, что делать. Без них я словно в открытом космосе без скафандра.

– Мы будем твоим скафандром, – Поночка взяла его за руку. На этот раз он не отпрянул. – Пока ты не научишься дышать сам.

Процесс выздоровления был похож на сборку разбитой вазы, половина осколков которой была потеряна навсегда. Были срывы. Были ночи, когда Дилли кричал, умоляя вернуть его в «тот дом», потому что свобода казалась ему слишком болезненной. Были моменты, когда он пытался причинить себе вред, считая, что заслуживает наказания за «неэффективность».

Скрудж заходил к нему каждый вечер. Он не говорил о бизнесе. Он рассказывал истории о своих первых годах на Клондайке, о том, как он был одинок и как ошибался, считая, что золото — это единственная опора.

– Я виноват перед тобой, Дилли, – сказал Скрудж однажды, сидя у его кровати. – Я видел их амбиции и радовался им. Я не заметил, как они превратились в жадность до власти. Я учил их быть лидерами, но забыл научить быть братьями.

– Они тоже мои братья, – прошептал Дилли. – Это то, что больнее всего. Я не могу просто вычеркнуть их. Они — часть меня. Та часть, которая теперь всегда будет болеть.

– Мы научимся жить с этой болью, – Скрудж сжал его ладонь. – Главное, что ты здесь. Ты больше не вещь, Дилли. Ты — Макдак. А Макдаки никогда не сдаются, даже когда воюют с собственными тенями.

Спустя год Дилли впервые спустился к завтраку сам. На нем была та самая зеленая толстовка, хотя он всё еще нервно потирал шею, где когда-то был ошейник. Он сел за стол, посмотрел на Дональда, на Скруджа, на Поночку.

– Я хочу поехать в отпуск, – сказал он, и его голос, хоть и тихий, звучал твердо. – Только мы. Никаких приключений, никаких сокровищ. Просто... море. И песок.

Дональд всхлипнул, отворачиваясь к плите. Скрудж улыбнулся, и эта улыбка была дороже всех его сокровищниц.

– Куда скажешь, Дилли, – ответил Макдак. – Куда только пожелаешь.

Дилли посмотрел в окно. Билли и Вилли были далеко — в закрытом исправительном учреждении, под строгим надзором, лишенные всякого влияния. Но их тени всё еще бродили по задворкам его сознания. Он знал, что никогда не станет прежним беззаботным авантюристом. В нем навсегда останется этот изумрудный лед, эта осторожность, эта тихая грусть.

Но когда Поночка подтолкнула ему тарелку с оладьями и подмигнула, Дилли почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не цепь. Не разряд тока. А тепло.

Он взял вилку и сделал первый шаг в мир, где его воля принадлежала только ему одному. Это было страшно. Это было трудно. Но это было правильно.

– Спасибо, – сказал он, глядя на свою семью.

И в этом простом слове было больше силы, чем во всех планах, которые когда-либо составлял «мозг» Трио Даков. Он начинал заново. Осколок за осколком. День за днем. Свободный. Настоящий. Живой.