Загадочная коллега из Хирацуки
Багрянец над тихой гаванью
Ноябрьский рассвет над Йокогамой выдался непривычно ясным.
Шторм, бушевавший над заливом предыдущие двое суток, окончательно ушел на восток, оставив после себя вылизанный до зеркального блеска асфальт набережных, пронзительно-прозрачный, пахнущий солью и озоном воздух и тонкую корку хрупкого утреннего ледка на лужах. Город просыпался медленно, без обычной фабричной лихорадки. Даже крики чаек над старыми портовыми доками звучали приглушенно, словно птицы опасались нарушить внезапно установившееся хрупкое перемирие между стихией и бетоном.
В палате на верхнем этаже закрытого медицинского блока при комендатуре царила стерильная, сонная полутьма. Тяжелые льняные шторы цвета топленого молока отсекали первые косые лучи холодного солнца.
Каори проснулась не от боли и не от внезапной вспышки «Зеркал». Она проснулась от тишины.
Впервые за двадцать четыре месяца в ее голове не звучало дребезжание бьющегося хрусталя. Не вибрировали невидимые струны вероятностей, не метались в темноте чужие траектории пуль, не кричали фантомы людей, которым суждено было погибнуть через два или три часа. Внутренний мир Провидицы, обычно напоминавший переполненный осколками калейдоскоп, замер. Он был чист, пуст и неподвижен, как замерзшее горное озеро.
Девушка шевельнулась.
Правое плечо отозвалось тупой, глубокой, но уже вполне терпимой ноющей болью: военные хирурги сделали свою работу на совесть, зашив разорванные связки и обработав старые рубцы регенерирующим гелем. Свежие, тугие медицинские бинты пахли спиртом и эвкалиптом, фиксируя сустав. На ее шее по-прежнему привычно смыкался черный бархатный чокер — якорь, напоминавший о реальности физического тела.
А на глазах все так же плотно, в три оборота, лежала широкая черная повязка из плотного шелка.
Она приподнялась на локте здоровой руки. Слух, доведенный постоянной слепотой до абсолютного совершенства, уловил размеренное, тихое дыхание слева от кровати.
Каору сидел в глубоком кожаном кресле у окна. Он даже не спал по-настоящему — скорее находился в том полудремотном оперативном трансе, в который погружаются солдаты на передовой. Его длинное пальто было аккуратно повешено на плечики, пиджак расстегнут, а рукав тонкой черной водолазки засучен до локтя. На массивном хронометре у левого запястья мерцали ровные зеленые индикаторы.
Стрелка настенных часов в палате мягко коснулась вертикали.
– Восемь часов, четырнадцать минут, тридцать секунд, – произнес Каору низким, чуть хриплым со сна, но абсолютно собранным голосом. – Твой пульс стабилизировался на отметке пятьдесят восемь. Температура тела — тридцать шесть и четыре. Воспалительный процесс купирован на восемьдесят процентов.
Каори слабо улыбнулась уголком бледных губ.
– Ты даже во сне ведешь журнал наблюдений, директор.
– Дисциплина экономит секунды, – отозвался брат, поднимаясь на ноги и поправляя плотную кожаную перчатку на левой руке, скрывающую старый ожог. – А сэкономленные секунды вчера сохранили нам жизнь. Как плечо?
– Тянет, – она свесила босые ноги с высокой медицинской кровати, коснувшись прохладного линолеума. – Но стрелять смогу.
– В этом больше нет необходимости. По крайней мере, сегодня.
Каору подошел к прикроватной тумбочке, взял металлический термос и налил в фарфоровую кружку густой отвар шиповника с мятой. Рядом с кружкой легли две продолговатые стеклянные баночки: одна с круглыми земляничными карамелями, вторая — с мятными леденцами высшей степени очистки, заказанными в лучшей кондитерской лавке района Мотомати.
– Фон Бюлов дал исчерпывающие показания военной прокуратуре, – продолжил Каору, подавая чашку сестре. – Его «Гамельнский реквием» полностью изолирован блокираторами Спецотдела. Вся сеть контрабанды в префектуре Канагава вскрыта до самого основания. Склады оружия опечатаны, счета заморожены. «Вороны» перестали существовать как организация. Дело об убийстве нашего отца... закрыто окончательно.
Каори обхватила теплую керамику тонкими ладонями в неизменных перчатках без пальцев. Горячий пар коснулся ее щеки, овевая крошечную родинку под правым глазом.
– Закрыто... – медленно повторила она это слово, пробуя его на вкус, словно редкое лекарство. – Странно. Мне казалось, когда это произойдет, небо расколется пополам. Или зеркала внутри меня исчезнут навсегда. Но ничего не изменилось. Только воздух стал немного прозрачнее.
– Изменилось главное, – мягко возразил Каору, опустив руку ей на макушку и слегка растрепав черные, волнистые на концах волосы. – Нам больше не нужно бежать за чужими тенями. Президент Фукудзава подписал приказ о совместном патрулировании на три месяца. Нам выделили служебную квартиру в пяти минутах от офиса Вооруженного детективного агентства.
– Там тихо? – тихо спросила она, сделав глоток терпкого напитка.
– Там есть балкон с видом на старый парк, – ответил брат. – И там живут кошки. Старик-дворник подкармливает целую стаю у водостока.
Каори замерла с чашкой у губ, и ее плечи заметно расслабились, сбрасывая ту многомесячную железную броню, которую она носила не снимая.
– Двенадцать кошек, – задумчиво прошептала она. – Один трехцветный, с порванным ухом. Он хромает на правую заднюю лапу.
Каору покачал головой с едва заметной усмешкой:
– Опять заглянула вперед?
– Нет. Просто вспомнила набережную.
***
Ровно в 09:59:50 Каору толкнул массивную дубовую дверь офиса Вооруженного детективного агентства.
Десять секунд ушло на то, чтобы переступить порог, повесить пальто на латунную вешалку и аккуратно поставить служебный кейс у входа. Настенный маятник щелкнул: ровно десять часов утра.
Каори вошла следом.
На ней был ее привычный наряд, к которому она относилась как к рабочей униформе: темные эластичные брюки, армейские ботинки с мягкой подошвой, свежая черная майка с вырезом под ключицами, поверх которой была накинута легкая короткая куртка. Поврежденное правое плечо туго стягивали свежие бинты, скрытые тканью, а под мышками покоились привычные серебряные кобуры. Черная шелковая повязка по-прежнему наглухо перекрывала верхнюю половину лица. В уголке ее рта лениво подрагивала белая палочка земляничного леденца.
– Десять ноль-ноль! – Куникида Доппо вскочил из-за своего стола с таким триумфальным видом, словно стал свидетелем второго пришествия абсолютного порядка на грешную землю. – Вот она! Абсолютная гармония вселенной! Куро-сан, ваше появление исцеляет мои расшатанные нервы эффективнее любого валидола!
– Доброе утро, коллеги, – сдержанно кивнул Каору, сверяясь с часами. – Пульс в норме, график выдержан. Президент на месте?
– В кабинете, беседует с представителем Особого отдела, – ответил Куникида, быстро захлопывая свой блокнот. – Но все документы по вчерашнему инциденту на четырнадцатом терминале уже завизированы. Ваша доля премиального фонда переведена на счета агентства «Куро».
– О-о-о, официальная часть завершена, да здравствует пир духа! – раздался до боли знакомый, тягучий голос из глубины кабинета.
Дазай лежал на широком диване, закинув руки за голову, и лениво балансировал носком туфли на ребре журнального столика. Бинты на его шее были свежими, бежевый плащ чисто вычищен, а в глазах плескалась та самая неисправимая, насмешливая чертовщина, которая так раздражала идеалиста Куникиду.
Рядом, за соседним столом, Ацуши с невероятной скоростью наклеивал марки на служебные конверты, периодически робко поглядывая на вошедших близнецов. Заметив Каори, юноша просиял и вежливо поклонился:
– Куро-сан! Каори-сан! Рад видеть вас на ногах! Доктор Йосано очень расстроилась, что вы отказались от ее услуг... Она даже наточила свою любимую пилу, но мы с Дазай-саном убедили ее, что полевая медицина комендатуры тоже вполне компетентна!
Каори повернула лицо в сторону Ацуши, вынимая карамель изо рта:
– Передай доктору Йосано мою глубочайшую благодарность. И скажи, что в следующий раз, когда мне захочется ампутировать себе руку ради развлечения, я обязательно запишусь к ней на прием. В первой половине дня.
Ацуши нервно сглотнул, не до конца понимая, шутит Провидица или говорит на полном серьезе.
– Прекрасный черный юмор! Каори-тян делает колоссальные успехи в социализации! – Дазай грациозно соскользнул с дивана и в два ленивых шага приблизился к девушке.
Он остановился в полуметре, засунув руки в карманы. Карий взгляд Осаму мягко, без тени насмешки скользнул по ее забинтованному плечу, задержался на плотной материи повязки и опустился к родинке под правым глазом.
– Как спалось в объятиях армейской медицины, милая Провидица? – поинтересовался он вкрадчиво. – Мятные призраки не тревожили твой драгоценный покой?
– Я спала десять часов без перерыва, – ровно ответила Каори. – Ни одного кошмара. И ни одного видения. Пустота.
– Пустота — лучший матрас для уставшей души, – хмыкнул Дазай. – Кстати, о прекрасном. Тот сувенир, который ты оставила у меня в кармане во время застывших секунд...
Он вытащил из кармана плаща серебристую фольгу от мятной конфеты, аккуратно расправленную и сложенную в идеальный маленький кораблик с крошечным парусом.
– Я сохранил ее, – Дазай протянул оригами на ладони. – Как памятник тридцати трем минутам, когда весь мир соизволил заткнуться и подождать, пока детективы закончат свою работу.
Каори протянула руку, ее пальцы в перчатке без пальцев коснулись бумажного кораблика. В ту же секунду, когда кончики ее пальцев соприкоснулись с забинтованной кожей Дазая, воздух между ними словно очистился. Никакого эха. Никаких колебаний материи. Чистый, абсолютный покой «Больше не человека».
– Оставь себе, – тихо сказала она, не отдергивая руки. – В зеркалах я видела, что ты носишь его во внутреннем кармане до самой весны.
Дазай приподнял бровь:
– О? Значит, я доживу до весны? Какое досадное разочарование для человека, планировавшего романтично замерзнуть в сугробе под цветущей сакурой!
– Сакура цветет в апреле, – сухо напомнил Куникида, не отрываясь от бумаг. – В апреле у нас годовой финансовый аудит! Если ты вздумаешь умереть до сдачи баланса, Дазай, я выкопаю тебя обратно и заставлю заполнить налоговую декларацию лично!
В кабинете раздался тихий, шелестящий смех.
Эдогава Рампо, сидевший на подоконнике и методично уничтожавший пакет с глазированными каштанами, весело сощурил зеленые глаза:
– Да брось, Куникида. Наш гениальный самоубийца никуда не денется. Ему теперь слишком любопытно. В городе появились эсперы, которые просчитывают его ходы быстрее, чем он успевает придумать новую глупость.
Каору подошел к столу Рампо, вынул из нагрудного кармана небольшую бархатную коробочку и молча положил ее поверх пакета с каштанами.
Рампо приподнял бровь, открыл крышку. Внутри ровными рядами лежали редкие засахаренные фиалки из традиционной кондитерской Киото — лакомство, которое невозможно было достать в обычных магазинах.
– Долг за апельсиновый сахар, господин великий детектив, – произнес Каору. – Ровно в эквиваленте оказанной психологической помощи моей сестре.
Рампо довольно зажмурился, мгновенно отправляя одну фиалку в рот:
– А ты мне нравишься, директор из провинции! Никаких лишних слов, сплошная глюкоза высшей пробы! Вы остаетесь?
– На три месяца, – подтвердил Каору. – Пока действует совместный меморандум.
– Превосходно, – кивнул Рампо. – Тогда забирай своего напарника по идеалам и идите к директору. А молодежь пусть проветрится. В офисе слишком жарко натоплено, у нашей слепой гостьи опять упадет давление.
Каори коротко кивнула брату, подтверждая, что чувствует себя стабильно. Каору на секунду задержал на ней внимательный, сканирующий взгляд, коснулся циферблата часов и направился к кабинету Фукудзавы вслед за Куникидой.
– Ну что, Провидица? – Дазай весело крутанулся на пятках, распахивая входную дверь. – Не желаете ли совершить инспекцию местных набережных? Обещаю не прыгать с перил, пока ты не доешь свой леденец.
Каори повернула лицо к выходу:
– Пошли, суицидник. Мне нужно подышать воздухом, в котором нет запаха отчетов Куникиды.
***
Они шли по деревянному настилу старого пирса парка Ямасита.
Полдень залил гавань холодным, хрустальным светом. Вода в заливе была глубокого сапфирового оттенка, по ней скользили белые прогулочные катера, оставляя за собой пенные усы. В воздухе кружили чайки, выпрашивая еду у редких прохожих. С моря дул ровный, свежий бриз, шевеля полы длинного бежевого плаща Дазая и трепля черные кудри Каори.
Они шли молча почти четверть часа. Дазай засунул руки в карманы, лениво перешагивая через стыки досок, а девушка ступала рядом — легко, плавно, с той идеальной координацией, которая заставляла случайных прохожих сомневаться в том, что ее глаза действительно закрыты повязкой.
– Ты не используешь способность, – внезапно нарушил тишину Дазай.
Он не повернул головы, продолжая смотреть на далекий силуэт колеса обозрения, но в его тоне звучала абсолютная уверенность.
Каори слегка склонила голову к плечу:
– Как ты понял?
– Когда твои зеркала работают, воздух вокруг тебя звенит, – пояснил он, щурясь от солнца. – Он становится похож на натянутую струну виолончели перед обрывом. А сейчас... сейчас ты просто идешь. Ты слушаешь чаек. Ты чувствуешь, как пахнет жареными каштанами из уличной тележки. И ты шаркаешь правым ботинком на полмиллиметра сильнее обычного, потому что бережешь раненое плечо.
– Наблюдательный, – констатировала она, перекатывая земляничный леденец за щекой.
– Профессиональная деформация, – усмехнулся Дазай. – Когда четыре года проводишь среди людей, готовых выстрелить тебе в спину за косой взгляд, учишься замечать даже то, как дрожит пыль на их ботинках. Но дело не во мне. Дело в тебе, Каори-тян. Ты ведь держишь глаза закрытыми не только ради фокусировки дара, верно?
Каори остановилась.
Она повернулась лицом к открытому морю, опершись здоровой левой рукой о чугунный парапет набережной. Ветер бросил прядь черных волос ей на губы.
– Мой отец умел видеть прошлое, – тихо заговорила она. Ее голос звучал отрешенно, сливаясь с мерным шелестом прибоя. – Каждый раз, когда он прикасался к старой вещи или к человеку, перед его глазами разворачивалась чужая жизнь. Чужие грехи. Чужие предательства. Чужая грязь. Он говорил, что прошлое — это гранитная плита, которую невозможно сдвинуть. Оно уже застыло, и в нем нет места надежде.
Она сделала паузу, глубоко вдохнув соленый морской воздух.
– А потом проявилась моя способность. «Сквозь зеркала». Прямая противоположность. Я открыла глаза в десять лет... и мир разбился на тысячи осколков. Я увидела, как сосед сломает ногу через сорок минут. Я увидела, как сгорит магазин на углу через два часа. Я увидела лица убийц за два дня до того, как они пришли в Хирацуку.
Пальцы девушки в черной перчатке чуть крепче сжали холодный металл перил.
– Это было невыносимо. Слишком много света. Слишком много вариантов гибели. Мой мозг буквально плавился от визуального перегруза. Тогда отец взял кусок шелка из своей старой рубашки... и завязал мне глаза.
Она коснулась пальцами узла на затылке.
– Он сказал: «Каори, если ты не можешь выключить будущее, закрой глаза на настоящее. Пусть зеркала показывают тебе только то, от чего нужно защитить твоего брата. А остальной мир... пусть останется в тишине».
– И ты прожила в этой тишине двенадцать лет, – тихо закончил Дазай.
– Двенадцать лет, – подтвердила она. – Я научилась стрелять вслепую. Научилась ходить по крышам, ориентируясь на отражения вероятностей. Черная ткань стала моей кожей. Моей броней. Под ней безопасно. Под ней мир не может ослепить меня своей бессмысленной, суетливой жестокостью.
В этот момент со стороны прибрежного сквера послышался тихий, требовательный звук:
– Мяу.
Каори мгновенно замерла. Все ее тело подобралось, словно у охотничьей собаки, взявшей след.
Дазай с трудом сдержал улыбку.
По парапету, лениво переставляя мягкие белые лапы, шел тот самый кот. Крупный, упитанный бродяга с рыжим пятном на левом ухе и независимым выражением янтарных глаз. Он подошел прямо к девушке, потерся мордой о ее здоровую руку, пачкая черную ткань перчатки белой шерстью, и громко, утробно замурлыкал, требуя законной порции внимания.
Вся напускная холодность Провидицы испарилась в ту же секунду.
Каори медленно, словно боясь спугнуть чудо, опустилась на корточки. Ее тонкие пальцы мягко зарылись в густую белую шерсть на загривке кота. Она нащупала теплое место за ушами, начав методично, профессионально почесывать животное, отчего кот зажмурился от абсолютного блаженства и плюхнулся на бок прямо на гранитный парапет, подставляя под ее ладонь белое пушистое брюхо.
– Хороший, – шепотом произнесла она, и в ее голосе прозвучала такая детская, чистая нежность, какой Дазай не слышал ни разу за все время их знакомства. – Мягкий. И пахнет рыбой.
– Его зовут Барон, – заметил Дазай, облокачиваясь на перила рядом с ней. – Местный авторитет. Держит в страхе всех портовых чаек и регулярно грабит лотки с анчоусами у третьего пирса.
– Он не бандит, – серьезно возразила Каори, не переставая гладить кота. – Он просто выживает. Как и все мы.
Она вынула изо рта палочку от леденца, выбросила ее в урну и достала из кармана новую конфету — на этот раз перечную мяту. Разорвав фольгу, девушка сунула драже за щеку, а блестящую обертку протянула коту. Тот немедленно начал лениво гонять серебристый шарик лапой.
Дазай молча наблюдал за этой картиной.
В лучах полуденного солнца черные угольные волосы Каори отливали глубоким синим глянцем. Тонкие черты бледного лица, родинка у переносицы, изящная шея, перехваченная бархатом чокера, и эта нелепая, глухая черная повязка, скрывающая то, что должно было видеть небо.
– Фон Бюлов мертв для внешнего мира, – негромко произнес Дазай. – «Вороны» в клетке. Твой отец отомщен. А город Йокогама... город Йокогама сегодня на редкость ленив и безопасен. Никто не собирается стрелять в твою спину в радиусе пяти километров.
Каори замерла, ее рука на загривке кота остановилась.
– К чему ты клонишь, Дазай?
Осаму сделал полшага вперед, сокращая расстояние между ними. Он опустился на одно колено рядом с ней, оказавшись на одном уровне с ее лицом. Его карие глаза были совершенно серьезными.
– Твой отец сказал тебе закрыть глаза, чтобы спастись от боли, – мягко произнес детектив. – Но боль ушла, Каори. Прошлое закончилось вчера в диспетчерской вышке. А будущее... будущее еще не наступило. Есть только эта секунда. Ты, я, этот наглый кот и холодный ноябрьский залив.
Он протянул свою забинтованную руку и завис в сантиметре от ее затылка, не касаясь, давая ей право выбора:
– Сними ее.
Воздух между ними застыл без всякой способности «1984».
Каори сидела неподвижно. Ее пальцы слегка подрагивали на белой шерсти Барона. Внутри ее сознания, там, где годами выстраивались глухие баррикады от внешнего мира, что-то дрогнуло.
Она вспомнила, каково это — видеть. Видеть не серые фантомы будущих смертей, не холодные геометрические линии рикошетов, а просто свет. Настоящий свет, не пропущенный через призму боли.
– Я... – ее голос сорвался, прозвучав непривычно хрупко. – Я не открывала их два года. Ни разу после той ночи в Хирацуке. Зеркала... если они хлынут наружу...
– Не хлынут, – перебил ее Дазай. Его тонкие забинтованные пальцы мягко коснулись ее виска, слегка нажимая на кость.
«Больше не человек».
Волна абсолютного, мертвого штиля вновь прокатилась по телу девушки. Ее эсперский дар — ненасытный, тревожный, вечно бьющийся о черепную коробку — замолк, словно уснувший зверь. Пространство вероятностей схлопнулось в ноль. Осталась только физическая реальность.
– Пока я держу тебя за руку, никакие зеркала не посмеют потревожить твой покой, – прошептал Дазай. – Я твой абсолютный щит от будущего, Провидица. Взгляни на мир. Хотя бы один раз. Ради себя самой.
Каори глубоко, судорожно вздохнула.
Запах перечной мяты смешался с морской солью. Медленно, с едва заметным трепетом, она подняла здоровую левую руку к затылку.
Тонкие пальцы в черной перчатке нащупали тугой шелковый узел.
Один рывок.
Ткань поддалась с мягким шорохом.
Черная повязка соскользнула с ее лица, упав на колени девушки темной безжизненной змейкой.
Сначала Каори не открывала глаз. Ее веки, окаймленные длинными, смоляными ресницами, тяжело подрагивали. Яркий дневной свет пробивался сквозь тонкую кожу век багровым заревом. Мышцы лица были напряжены, она ждала удара — привычного удара сенсорной перегрузки, звона разбитого стекла, боли в зрительных нервах.
Но удара не последовало.
Рука Дазая на ее виске держала границу небытия с непоколебимой прочностью гранитной скалы.
Каори медленно разомкнула веки.
Дазай Осаму, повидавший на своем веку сотни смертей, тысячи предательств и самые чудовищные метаморфозы человеческой природы, невольно затаил дыхание.
Ее глаза были невероятными.
Не слепые. Не затуманенные катарактой долгой тьмы.
Они были чистого, пронзительного, глубокого алого оттенка — цвета благородного граната, выдержанного в темноте рубина или предзакатного неба над морем в час абсолютного штиля. В глубине ее расширенных зрачков плескался живой, яркий свет, а прямо под правым веком крошечная родинка казалась темной каплей смолы на белом фарфоре кожи.
Это был чистый алый взгляд. Взгляд человека, который заново родился в этот холодный полдень.
Каори часто заморгала, привыкая к резкости окружающего мира.
Ее зрачки сузились, фокусируясь. Сначала очертания предметов двоились, расплывались радужными кругами, но затем обрели пугающую, первозданную четкость.
Она увидела шерсть кота — каждую отдельную белую шерстинку, серебрящуюся на ветру.
Увидела темные доски настила, покрытые влажным налетом соли.
Увидела залив — бесконечную, ослепительно синюю гладь, по которой бежали миллионы солнечных зайчиков, взрываясь крошечными искрами.
И увидела его.
Дазай сидел перед ней на одном колене. В его карих глазах не было привычной маски шута, не было той циничной усталости, которую он так старательно культивировал перед коллегами. В них отражался ее собственный алый взгляд — отражался чисто, без тени страха перед ее смертоносной силой.
– Ну как? – тихо спросил он, и уголок его губ дрогнул в мягкой улыбке. – Сильно шумит?
Каори смотрела на него не отрываясь. Ее алые глаза впитывали цвет его бежевого плаща, белизну бинтов на его шее, растрепанные ветром каштановые волосы.
– Нет, – ее голос дрогнул, в нем впервые прозвучало что-то живое, человеческое, долго прятавшееся под слоем вечного льда. – Он... не шумит. Он просто... синий. И золотой.
Она повернула голову к горизонту.
Никаких рамок. Никаких трещин. Никаких призраков с простреленными головами и горящих цистерн с мазутом. Только огромное, бесконечное небо над Йокогамой, раскинувшееся над портом куполом немой свободы.
Слезы выступили на ее глазах внезапно.
Они не были слезами горя или боли — просто пересохшая за два года сетчатка отреагировала на чистый свет настоящего дня. Две прозрачные капли скатились по ее щекам, одна из них омыла родинку под глазом и упала на ладонь лежащего на парапете кота. Кот недовольно фыркнул, но не ушел, продолжая греть ее пальцы своим теплом.
– Красиво, – прошептала Каори, и на ее бледных губах наконец расцвела настоящая, слабая, но невероятно светлая улыбка. – Я забыла... как это красиво.
Дазай медленно убрал руку с ее виска, разрывая контакт.
Каори инстинктивно сжалась, ожидая, что «Зеркала» вернутся и сомнут ее сознание в лепешку. Но способность молчала. Ее мозг, получивший передышку и насытившийся сахаром, больше не проваливался в неконтролируемый транс. Предвидение осталось там, где ему и полагалось быть — глубоко внутри, как инструмент, который можно достать из ножен только тогда, когда это действительно необходимо.
Она могла видеть мир своими собственными глазами. Без повязки.
– Время: двенадцать часов, сорок три минуты, десять секунд, – раздался сзади знакомый, невозмутимый голос.
Каори и Дазай одновременно обернулись.
Каору стоял в трех шагах от них у перил набережной. В руках директора агентства «Куро» был большой бумажный пакет с логотипом лучшей пекарни города, от которого поднимался умопомрачительный аромат свежей выпечки, корицы и ванили.
Парень замер.
Его ярко-голубые глаза, обычно холодные и расчетливые, широко распахнулись. Он смотрел на лицо своей сестры-близнеца — на открытое, чистое лицо без черной ткани, на ее алые глаза, сияющие в лучах полуденного солнца.
Пакет в руках Каору едва заметно дрогнул, но железная выдержка взяла верх. Он медленно подошел ближе, опустил пакет на парапет рядом с котом и посмотрел в лицо сестры.
– Ты сняла ее, – тихо произнес он.
– Сняла, – ответила Каори, поднимаясь на ноги. Она держала повязку в опущенной руке, ткань колыхалась на ветру, как сорванный флаг закончившейся войны. – Я больше не хочу спать в темноте, Каору.
Каору долго молчал. Его пальцы в перчатке коснулись циферблата часов, но он не стал нажимать кнопку. Он просто протянул руку и аккуратно убрал выбившуюся черную прядь с ее лба, открывая ее алый взгляд навстречу ветру.
– Отец был бы счастлив, – негромко произнес он, и в его синих глазах блеснуло редкое, скупое тепло. – Ты похожа на маму. У нее были точно такие же глаза, когда она смотрела на море.
– А пирог? – спросила Каори, шмыгнув носом и вновь возвращая на лицо маску легкой отстраненности, хотя ее щеки слегка порозовели. – Ты обещал два. С земляникой.
Каору слабо усмехнулся, раскрывая пакет:
– Здесь три. И коробка эклеров. Куникида-сан лично проинспектировал кондитерскую на предмет соответствия стандартам свежести. Он утверждает, что сахар стимулирует мозговую деятельность детективного аппарата на четырнадцать процентов.
– О-о-о! Земляничный пирог! – Дазай мгновенно вскочил на ноги, потирая руки с самым хищным выражением лица. – Спасение человечества объявляется открытым! Чур, самый большой кусок тому, кто убедил нашу Провидицу явить миру свой божественный лик!
– Этот кусок принадлежит коту, – невозмутимо отрезала Каори, вытаскивая из пакета салфетку и аккуратно отламывая кусочек теста с ягодой для Барона. Кот не заставил себя упрашивать, мгновенно втянув угощение с громким урчанием.
– Предательство! Черная неблагодарность! – завопил Дазай, театрально хватаясь за голову. – Меня променяли на блохастого портового разбойника! Куро-сан, скажите ей!
– Моя сестра имеет право кормить тех, кого считает нужным, Дазай, – спокойно парировал Каору, доставая из кармана чистый футляр для очков и протягивая его Каори: – Держи темные стекла с поляризацией. Если солнце будет слишком ярким на улице, надень их. Никаких повязок. Ты детектив агентства, а не призрак из подвала.
Каори взяла футляр, провела пальцами по гладкой коже. Затем она свернула черную шелковую повязку, на мгновение зажала ее в кулаке... и разжала пальцы над заливом.
Ветер подхватил полоску черной материи.
Шелк взметнулся в воздух, закружился над синей водой, взмывая ввысь вместе со стаей белых чаек, и плавно опустился на гребень далекой волны, растворяясь в сверкающей пене Йокогамской гавани.
Прошлое уходило в океан.
Каори надела тонкие темные очки, скрывая непривычно яркий алый свет своих глаз от полуденного ультрафиолета, но мир вокруг нее не погас. Он остался объемным, живым, пахнущим сладкой земляникой, солью и свежей выпечкой.
Она взяла большой кусок пирога, откусила край, жмурясь от взрыва ягодного вкуса на языке.
– Вкусно, – констатировала девушка. – Лучше, чем в Хирацуке.
– Потому что этот пирог куплен в городе, где время умеет ждать, – заметил Дазай, с наслаждением уплетая свой кусок прямо на ходу и пачкая щеку кремом.
Каору посмотрел на наручный монитор:
– Тринадцать часов, ноль минут, двенадцать секунд. У нас есть ровно тридцать минут до начала совместного инструктажа в комендатуре. Если