Загадочная коллега из Хирацуки
Тишина между ударами сердца
– А третья ошибка, мой дорогой господин дирижер, – неторопливо продолжил Дазай, и в его голосе зазвучала та самая леденящая, вкрадчивая мягкость, от которой в темных переулках Иокогамы стыла кровь даже у ветеранов подпольных войн, – заключается в том, что вы посчитали чужую боль слабостью. Вы решили, будто сломанные дети вырастают хрупкими куклами. Но когда зеркало разбивается на осколки, оно не перестает существовать. Оно просто учится резать каждого, кто осмелится к нему прикоснуться.
Фон Бюлов судорожно глотал воздух, упираясь ладонями в мокрую, покрытую бетонной крошкой плитку.
Остаток сломанной шпаги со звоном выпал из его оцепеневших пальцев. Без подпитки «Гамельнского реквиема», без невидимого звукового панциря, делавшего его неуязвимым среди застывших молекул, бывший советник европейского командования выглядел жалким. Обычный стареющий офицер с разбитым лицом, чьи безупречные седины испачкались в копоти сгоревшего трансформатора.
– Чертовы выродки... – прохрипел немец, сплевывая вязкую темную кровь. – Думаете, вы победили? Думаете, если схватите меня, этот город вернется к своему хрупкому миру? Семена уже посеяны. Контрабанда, оружие, старые обиды... Вы всего лишь отсрочили агонию!
– Мы не спасаем абстрактный мир, фон Бюлов, – раздался сзади ровный, тяжелый шаг.
Каору подошел вплотную. Его дыхание было глубоким, в висках еще отдавалась пульсирующая мигрень — расплата за удержание хронобарьера «1984» до абсолютного предела. На левом запястье, прямо над скрытым под перчаткой рубцом, циферблат часов горел ровным янтарным светом, возвращаясь к обычному режиму: *13:42:15*. Время шло своим чередом, равнодушное к человеческим трагедиям.
Директор агентства «Куро» достал из кармана пальто пару тяжелых наручников из серого антиэсперного сплава.
– Мой отец верил в закон, – Каору опустился на одно колено, рывком заломил руки поверженного немца за спину и с глухим металлическим щелчком зафиксировал замки на его запястьях. – И в протокол. Два года назад ты лишил его права на справедливый суд, трусливо выстрелив в затылок из темноты. Но я — детектив. И я доставлю тебя в военную прокуратуру живым. Ты сгниешь в подземной одиночной камере Спецотдела, фон Бюлов. И единственной музыкой, которую ты услышишь до конца своих дней, будет капель со сводов тюремного карцера.
Фон Бюлов дернулся, но хватка Каору была железной.
В глазах европейца наконец промелькнуло то, чего он был лишен всю свою долгую преступную карьеру — слепой, беспомощный страх загнанного зверя, осознавшего, что спектакль окончен, занавес сорван, а зрители покинули зал.
Дазай с легким вздохом отступил на шаг назад, засовывая руки глубоко в карманы плаща.
– Ах, какая безупречная проза жизни. Никаких театральных монологов перед гильотиной, никакой предсмертной поэзии... Куро-сан, вы неисправимый прагматик. Мой напарник Куникида наверняка расплакался бы от умиления и поставил вам высший балл в своем драгоценном блокноте Идеалов.
– Прагматизм сохраняет жизни, Дазай, – холодно отозвался Каору, поднимая пленного на ноги за воротник пальто. – В отличие от поэзии.
Внезапно позади них послышался тихий шорох.
Звук был почти невесомым — так падает сорванный ветром сухой лист на мокрый асфальт.
Каору мгновенно обернулся, его лицо побелело:
– Каори!
Девушка стояла у разбитого пульта управления, привалившись спиной к уцелевшей металлической панели. Ее левая рука с серебряным пистолетом медленно опустилась, пальцы разжались, и оружие с глухим стуком упало на пол.
Действие адреналина, держащего ее тело в натянутом, словно струна, боевом фокусе, оборвалось в одну секунду. Раненое правое плечо неестественно опустилось. Бинты под курткой насквозь пропитались алой, дымящейся на сыром воздухе кровью — удар рукояти шпаги разорвал старые рубцы, обнажая глубокие ткани. Лицо Каори казалось вылепленным из белого воска, а на плотной черной повязке, закрывающей верхнюю половину лица, расплывалось темное влажное пятно — сосуды глазного дна не выдержали предельной нагрузки при форсированном сканировании коридоров вероятностей.
Она покачнулась.
Колени девушки подогнулись, и она начала заваливаться набок, прямо на россыпь битого армированного стекла.
Дазай среагировал раньше, чем Каору успел сделать шаг.
Его бежевый плащ взметнулся, словно крыло сокола. В два скользящих, неслышных шага Осаму преодолел расстояние между пультами и подхватил падающую девушку под мышки, не позволяя ей коснуться осколков.
Движение было неожиданно мягким, бережным — совсем не похожим на привычные резкие жесты бывшего мафиози.
– Осторожнее, Провидица, – негромко произнес он, опускаясь вместе с ней на уцелевший край операторского дивана. – Зеркала сегодня разбились вдребезги, а пол здесь совершенно не годится для послеобеденного сна.
Каори тяжело, судорожно выдохнула сквозь зубы. Терпкий, холодный шлейф перечной мяты, который неотступно следовал за ней, теперь смешался с удушливым запахом свежей крови и паленой изоляции.
Ее голова безвольно запрокинулась на плечо Дазая. Тонкие пальцы в перчатках без пальцев рефлекторно вцепились в лацкан его плаща, сжимая плотную ткань в кулак.
– Тихо... – едва слышно прошептала она. Ее голос срывался на свистящий шепот, губы дрожали от подступающего озноба. – Как же... тихо.
– Я знаю, – тихо отозвался Дазай.
Его забинтованная ладонь оставалась на ее левом запястье, блокируя любые остаточные вспышки эсперской энергии, не давая ее разуму снова провалиться в кошмар сотен ветвящихся будущих.
– Никаких голосов. Никаких взрывов. Закрой свои зеркала, Каори. На сегодня кино закончилось.
Каору уже был рядом.
Он грубо швырнул скованного фон Бюлова на пол в углу комнаты, зафиксировав цепь наручников вокруг массивной трубы отопления, и опустился на колено перед сестрой. Его пальцы, затянутые в черную кожу, мгновенно легли на ее шею, нащупывая сонную артерию под тонким чокером.
– Пульс сорок восемь, – отчеканил он, и в его голосе впервые пробилась неподдельная, отчаянная тревога. – Температура стремительно падает. Коллапс сосудов. Она использовала максимальную глубину видения без сахарозной компенсации, а удар Бюлова вызвал внутреннее кровотечение в плечевой связке.
Каору быстро сорвал с пояса медицинский подсумок.
Его движения были быстрыми, выверенными годами совместных операций: ножницы по металлу распороли пропитанную кровью ткань куртки и старые бинты на плече Каори. Обнажилась бледная кожа, испещренная тонкими, серебристыми шрамами — следами осколочных ранений двухлетней давности. Из глубокой рваной раны у ключицы толчками сочилась темная кровь.
– Гемостатическую губку, живо, – бросил Каору.
Дазай свободной рукой выхватил из раскрытого подсумка плотный пакет с порошком и перевязочный жгут.
– Держу артерию, – спокойно отозвался Осаму, пальцами пережимая подключичный узел девушки. Давление крови заметно снизилось. – Каору-сан, ваша паника снижает эффективность на двенадцать процентов. А вы ведь так не любите погрешности в графиках.
– Это не паника, – процедил Каору сквозь зубы, с силой прижимая губку к ране сестры и начиная туго стягивать плечо эластичным бинтом. – Это констатация факта. Ее способность пожирает ее собственное тело. Каждый раз, когда она заглядывает за грань трех часов, зрительные нервы выгорают. Если она когда-нибудь сорвет повязку во время перегрузки... она ослепнет навсегда.
Каори слабо пошевелилась.
Ее веки под черной тканью затрепетали. Свободной рукой она нащупала карман своей куртки, ее пальцы судорожно перебирали складки ткани, пока не наткнулись на пустоту.
– Мята... – пробормотала она пересохшими губами. – Кончилась... Горько.
Дазай едва заметно улыбнулся.
– Какая трагедия национального масштаба.
Он полез во внутренний карман своего плаща и извлек оттуда круглую плоскую коробочку с мятным драже, которую стащил со стола Куникиды еще утром. Ловким щелчком пальцев он открыл крышку, достал белую таблетку и осторожно поднес к бледным губам девушки.
Каори послушно приоткрыла рот, слизнув конфету с его забинтованных пальцев.
Резкий, ледяной вкус перечной мяты ударил по рецепторам, разгоняя липкий туман обморока. Дыхание Провидицы стало чуть ровнее, тонкие плечи перестали мелко дрожать.
– Спасибо, – выдохнула она, не разжимая пальцев на лацкане плаща Дазая. – Ты... странный. Пахнешь рекой. И порохом.
– О, это мой фирменный парфюм, – усмехнулся Осаму. – «Аромат безнадежности» от лучших кутюрье Йокогамы. Рекомендую всем ценителям прекрасного.
Снизу, со стороны лестничного колодца, донесся тяжелый, ритмичный грохот множества кованых ботинок.
Через выбитую дверь в диспетчерский зал влетели бойцы спецподразделения Военной полиции в полном штурмовом снаряжении: титановые щиты, штурмовые винтовки, блокираторы эсперских частот. Следом за ними, тяжело дыша и вытирая пот со лба, вошел Куникида Доппо. Его очки сползли на кончик носа, светлые волосы промокли от мороси, а страницы зажатого в руке блокнота были перепачканы копотью.
За спиной идеалиста, несмело переступая порог и сжимая окровавленные кулаки, появился Ацуши. Его полосатый галстук сбился набок, но в янтарно-фиолетовых глазах юноши читалось колоссальное облегчение.
– Все кончено? – выдохнул Ацуши, оглядывая разгромленный зал: выбитые бронестекла, сожженный распределительный щит и прикованного к трубе фон Бюлова. – Внизу военные саперы уже закончили осмотр трюма «Орфея». Взрывчатка полностью обезврежена. Складские рабочие приходят в себя, спецотдел предоставил психологов и медиков.
– График сорван на сорок шесть минут! – рявкнул Куникида, но в его голосе не было привычной ярости — лишь глухая, свинцовая усталость человека, удержавшего город на краю пропасти. Он перевел взгляд на диван, и его брови сошлись на переносице: – Куро-сан... Каори-сан ранена?
– Ранение средней тяжести, – Каору закончил накладывать фиксирующую повязку, аккуратно заправляя край бинта под чокер сестры. – Потеря крови купирована. Но ей необходима немедленная госпитализация и введение глюкозы высокой концентрации.
– Внизу ждет наш служебный фургон с полевым реанимационным набором, – быстро произнес Куникида, отдавая знак командиру спецназовцев, которые уже поднимали обмякшего фон Бюлова. – Доставим ее в клинику доктора Йосано. Никаких возражений, Куро-сан. Акико поставит вашу сестру на ноги за десять минут, даже если от нее останется половина.
Каори при этих словах едва заметно вздрогнула.
– Нет, – тихо, но абсолютно твердо произнесла она, поворачивая скрытое лицо в сторону Куникиды. – К доктору Йосано... не надо.
Дазай не сдержал тихого, искреннего смешка:
– Смотрите-ка, наша бесстрашная Провидица, которая хладнокровно стреляет в темноте и предсказывает взрывы, боится методов прекрасной Акико! Какая очаровательная слабость!
– Ее способность... «Не отдавай, любимый, жизнь свою», – пробормотала Каори, сильнее утыкаясь носом в плечо Дазая. – Чтобы вылечить, она должна сначала довести человека до грани смерти. Я видела это в зеркалах. У нее в руках блестящий тесак для разделки мяса. Это... нерационально. Мне просто нужен сон. И сахар.
– Поддерживаю сестру, – Каору встал во весь рост, расправляя плечи. Его лицо вновь приобрело маску безупречного профессионального спокойствия, хотя темные круги под глазами выдавали предел физических сил. – Наше агентство снимет номер в гостинице при филиале военной комендатуры. Там есть штатный персонал и необходимые препараты. Мы завершим формальности передачи преступника и закроем контракт.
Командир спецназа подошел к Каору, отдавая воинское приветствие:
– Куро-сан, представитель Специального отдела по делам эсперов ожидает вас на пирсе для подписания акта задержания Генриха фон Бюлова. Дело об убийстве в Хирацуке официально передается в трибунал. Ваше присутствие обязательно.
Каору посмотрел на сестру. В его ярко-голубых глазах отразилась мучительная внутренняя борьба: долг директора требовал его подписи под протоколом, но оставить раненую Каори он не мог физически.
– Иди, Каору-кун, – Дазай легко поднялся с дивана, бережно удерживая Каори на руках.
Девушка оказалась на удивление легкой — тренированное, атлетическое тело сейчас казалось невесомым, как у подростка, измученного бессонницей. Ее черные длинные волосы водопадом стекали по забинтованным рукам Осаму, касаясь пола.
– Я спущу барышню вниз и уложу в машине, – мягко произнес Дазай, глядя прямо в глаза директору агентства «Куро». – Слово бывшего... кхм, действующего сотрудника Вооруженного детективного агентства. С ней ничего не случится. Моя способность гарантирует, что никакие пространственные помехи не потревожат ее драгоценный покой.
Каору долго вглядывался в лицо шатена.
В этих карих глазах не было насмешки — лишь спокойная, непроницаемая глубина, за которой скрывался колоссальный опыт человека, прошедшего через реки чужой и собственной крови.
– Ровно десять минут, Дазай, – наконец произнес Каору, взглянув на свой хронометр. – Если пульс Каори упадет ниже сорока пяти, я найду способ остановить твое сердце, даже если твоя нейтрализация попытается этому помешать.
– Договорились, пунктуальный вы наш, – улыбнулся Дазай и понес девушку к выходу из диспетчерской.
***
Дождь над портом прекратился.
Тяжелые свинцовые тучи начали медленно расползаться, гонимые свежим норд-остом, открывая узкие полосы бледного, холодного предзакатного неба. Воздух очистился от гари, наполнившись чистым, терпким ароматом соленой морской воды и мокрого асфальта.
Служебный черный фургон Агентства стоял у въезда на четырнадцатый пирс, вдали от мигалок полицейских машин и суеты криминалистов.
Дазай аккуратно опустил Каори на заднее сиденье, подложив под ее голову свернутый шерстяной плед. Девушка полулежала, прижав здоровую руку к груди. Ее дыхание стало ровным, глубоким — кризис миновал, а мятный леденец Дазая помог купировать приступ тошноты.
Осаму присел на край порога фургона, достал из пачки помятую сигарету и щелкнул зажигалкой. Огонек вспыхнул, на мгновение осветив его тонкие скулы и пряди темных волос, падающих на лоб.
– Знаешь, Каори-тян, – протянул он, выпуская в сырой сумеречный воздух струю сизого дыма, – у тебя удивительная способность. Большинство людей отдало бы душу за возможность заглянуть в завтрашний день. Знать, какая акция поднимется в цене, какая пуля пролетит мимо, кто предаст тебя за поворотом... Это же мечта любого труса и любого правителя.
Каори не пошевелилась, но ее тихий голос прозвучал отчетливо:
– Это не мечта. Это проклятие.
Дазай скосил глаза через плечо, с легким прищуром наблюдая за ней:
– Вот как?
– Когда ты видишь будущее... ты перестаешь жить в настоящем, – негромко заговорила девушка. Ее пальцы слабо коснулись ткани черной повязки на глазах. – Ты не видишь рассвета. Ты видишь, во сколько градусов наклонится солнце через два часа. Ты не слышишь слов человека. Ты знаешь, какую фразу он произнесет, еще до того, как его связки дрогнут. Мир превращается в пыльный музей восковых фигур, где каждый шаг предопределен заранее. Все застывает. Как в способности Каору... только внутри головы.
Она сделала паузу, облизнув пересохшие губы.
– А самое страшное — ты видишь смерть тех, кто рядом. Но никогда не знаешь, сможешь ли сделать вдох сама. Я видела, как падал мой отец. За три часа до того, как фон Бюлов нажал на спуск в Хирацуке. Я кричала ему в телефон. Я умоляла его бросить архив и бежать. А он... он просто сказал мне: «Каори, если мы перестанем искать правду из страха перед будущим, то будущее вообще не наступит».
Одинокая прозрачная слезинка выкатилась из-под края черной повязки, медленно скатившись по бледной щеке девушки и застыв прямо над крошечной родинкой под правым глазом.
– Он пошел туда добровольно. Зная, что умрет. И я ничего не смогла изменить. Зеркала показали мне неизбежность.
Дазай молчал.
Он медленно затянулся, глядя на темные силуэты кранов у кромки воды. В его глазах отражались далекие огни портовых маяков — холодные, равнодушные вспышки во мгле.
– Твой отец был чертовски упрямым стариком, – произнес Дазай после долгой паузы. В его тоне не было насмешки — только глубокое, усталое понимание. – Но он был прав в одном: неизбежность существует только до тех пор, пока ты соглашаешься играть по ее правилам.
Он затушил окурок о металлический борт машины и повернулся к ней:
– Твоя способность показывает вероятности, Каори. Самые короткие, самые логичные тропы. Но люди — существа нелогичные. Мы совершаем глупости. Мы прыгаем в ледяную реку в ноябре ради эстетики момента. Мы бросаем вызов тем, кто сильнее нас в десять раз. И в эту самую секунду... твои зеркала дают трещину. Человеческая глупость — единственная сила во вселенной, способная сломать предначертанную судьбу.
Каори слабо повернула голову в его сторону:
– Значит... ты поэтому выпрыгнул передо мной на крыше? Из глупости?
– Из чистого, незамутненного эгоизма, – усмехнулся Дазай, вновь натягивая свою привычную маску беззаботного шута. – Разве мог я позволить какой-то немецкой консервной банке испортить финал такой драмы? К тому же, ты обещала мне белый танец на набережной.
– Я ничего тебе не обещала, суицидник, – тихо фыркнула она, и в уголках ее губ снова мелькнуло подобие слабой, едва заметной улыбки.
– Какая бессердечная жестокость! – Дазай театрально всплеснул руками. – Я спас твою прекрасную головку от взрыва, поделился последней мятной конфетой Куникиды, а в ответ получаю лишь холодный отказ! Мое хрупкое сердце разорвано на куски!
– Твое сердце стучит со скоростью шестьдесят ударов в минуту, – ровно парировала Каори. – Без отклонений. Ты не разорван. Ты просто голоден.
Дазай замер, а затем негромко, искренне рассмеялся — тем редким, чистым смехом, который его коллеги по Агентству слышали не чаще пары раз в год.
– С тобой невозможно драматизировать, Провидица. Ты видишь людей насквозь даже без своих зеркал.
– Я слышу ритм, – прошептала она. Ее веки окончательно отяжелели, накатила спасительная волна целебного сна. – Твой ритм... странный. Но рядом с ним тепло. Как будто внутри бури появилось место, где совсем нет ветра.
Ее пальцы расслабились, рука соскользнула на сиденье. Дыхание девушки стало глубоким, размеренным. Каори уснула — впервые за последние двое суток без тревожных видений, без вспышек выстрелов и звона разбитого стекла.
Дазай посидел молча еще минуту, наблюдая за ее спокойным лицом.
Затем он протянул руку, бережно поправил шерстяной плед, укрывая ее раненое плечо до самого подбородка, и бесшумно спрыгнул на мокрый асфальт пирса.
Со стороны пропускного пункта приближался Каору.
Его шаги были быстрыми, но уже не тревожными. В руке директор агентства «Куро» держал кожаную папку с официальной круглой печатью Специального отдела — акт о ликвидации террористической ячейки «Воронов» и аресте фон Бюлова был закрыт.
– Девять минут и сорок секунд, Дазай, – произнес Каору, останавливаясь в двух шагах от фургона. Его взгляд мгновенно скользнул внутрь салона, оценивая состояние спящей сестры. Напряжение в его плечах наконец спало. – Ты уложился в график.
– Я всегда безупречен, когда дело касается сна красивых девушек, – Дазай небрежно отсалютовал двумя пальцами от виска. – Дело закрыто, директор?
– Закрыто, – Каору опустил папку. Его пронзительно-голубые глаза на миг задержались на лице сестры. – Фон Бюлов дал предварительные признательные показания. Каен и Иоши останутся в изоляторе Йокогамы до суда. Наше агентство выполнило задачу. Завтра утром мы должны были вернуться в Хирацуку...
Каору сделал паузу, доставая из кармана пачку земляничных леденцов и аккуратно укладывая ее на панель рядом со спящей Каори.
– Но? – с легкой улыбкой подсказал Дазай.
– Но президент Фукудзава предложил нам продлить договор о стратегическом партнерстве, – продолжил Каору, и на его строгом лице проступила редкая, сдержанная полуулыбка. – На три месяца. Спецотдел считает, что портовая зона нуждается в независимом аудите безопасности. А агентство «Куро»... агентство «Куро» считает, что в Йокогаме слишком хороший земляничный пирог, чтобы покидать этот город в спешке.
– О-о-о! – Дазай радостно всплеснул руками. – Мудрейшее решение в вашей жизни, господин директор! Куникида будет счастлив! Он как раз жаловался, что в нашем офисе катастрофически не хватает людей, способных приходить на работу ровно в девять ноль-ноль!
– Я прихожу в восемь пятьдесят девять и пятьдесят секунд, – сухо поправил Каору. – Десять секунд уходят на снятие верхней одежды.
– Вот видите! Вы созданы друг для друга! Я предвижу грандиозный союз двух маниакальных планировщиков!
Каору тихо хмыкнул, покачав головой.
Он подошел к водительской двери фургона, взялся за ручку, но перед тем как сесть за руль, обернулся к Дазаю:
– Дазай.
– А?
– Отец часто говорил нам с Каори, что в мире есть люди, чья душа похожа на зеркало — они лишь отражают чужие грехи и чужой свет. А есть те, кто похож на черную дыру: они поглощают тьму вокруг себя, чтобы другим не было так страшно идти вперед.
Каору пристально посмотрел в карие глаза детектива:
– Береги себя. Не каждому дано удержать бездну внутри и не сойти с ума.
Дазай на мгновение замер.
Его насмешливая улыбка медленно растаяла, сменившись странным, почти прозрачным выражением легкой грусти. Он опустил взгляд на свои забинтованные руки, пошевелил пальцами.
– Бездна — неплохое место для ночлега, Каору-сан. Главное — вовремя выходить на чай с мятными леденцами.
Каору коротко кивнул, признавая ответ, сел на водительское место и завел двигатель.
Тяжелый черный фургон мягко тронулся с места, шурша шинами по мокрому асфальту, развернулся у причальной стенки и неспешно покатил в сторону центральных улиц города, растворяясь в вечернем потоке зажигающихся неоновых огней.
***
Ночь окончательно вступила в свои права над Йокогамой.
Огни набережной Минато Мирай отражались в черной глади залива гигантскими золотыми и алыми змеями. Морозный ноябрьский ветер трепал полы бежевого плаща, шевелил бинты на шее, но холода почти не чувствовалось.
Дазай Осаму стоял на третьем пирсе — ровно на том же месте, где прошлой ночью встретил странную слепую гостью с серебряными пистолетами под курткой.
Он лениво облокотился на чугунные перила, зажав в зубах тонкую пластиковую палочку от последней карамели. В кармане плаща приятно тяжелела маленькая металлическая гильза девятого калибра — Каори обронила ее на пол диспетчерской, а Дазай подобрал ее просто так, сам не зная зачем. Сувенир на память о застывших секундах.
Сзади послышался легкий, грациозный шорох.
К перилам подошел крупный белый кот с рыжим пятном на левом ухе. Животное потерлось мордой о брючину детектива, тихо замурлыкало, требуя ласки, и запрыгнуло на широкий парапет, устремив зеленые глаза в темноту ночного моря.
Дазай усмехнулся, протянул руку и аккуратно почесал кота за ухом:
– Ну что, бродяга? Тебе тоже не спится в этом безумном городе?
Кот коротко мяукнул, подставляя под холодные пальцы пушистую шею.
– Знаешь, – пробормотал Дазай, глядя на далекие огни грузовых судов на рейде, – пожалуй, сегодня я повременю с утоплением. Вода в заливе действительно плюс восемь. Судорога сведет мышцы за сорок секунд... А умирать от переохлаждения целых двадцать минут — это совершенно неэстетично и вульгарно. Да и земляничный пирог в кафе у комендатуры, говорят, подают только по утрам.
Ветер с залива рванул сильнее, унося вдаль тонкий, едва уловимый шлейф перечной мяты, который еще долго витал над холодными камнями набережной.
Город продолжал жить своей бурной, опасной, пьянящей жизнью. В его темных переулках звенели разбитые зеркала, в офисах тикали секундомеры, а над крышами застывали секунды чужого покоя.
Но в эту ночь над Йокогамой царила тишина. Редкая, хрупкая тишина между двумя ударами беспокойного человеческого сердца.