Закрытая любовь
Случайные тени и хрупкий фарфор
Стук колес стал ритмичным фоном, который постепенно убаюкал Аню. В купе Глеба было непривычно тихо после пьяного гомона плацкарта. Она лежала на верхней полке, уставившись в темный потолок, и чувствовала, как адреналин медленно покидает тело, оставляя после себя свинцовую усталость. Запах Глеба — что-то терпкое, похожее на можжевельник и холодную воду — казался ей теперь самым безопасным запахом в мире. Она закрыла глаза и провалилась в тяжелый, беззвучный сон.
Глеб же спать не собирался. Он сидел внизу, прислонившись спиной к холодной стенке вагона, и смотрел, как за окном мелькают редкие огни станций и черные силуэты лесов. Наушники в ушах молчали — музыка надоела. Он то и дело переводил взгляд на верхнюю полку, где из-под казенного одеяла виднелась копна густых русых волос.
«Ну и ситуация», — подумал он, усмехнувшись про себя.
Он не считал себя рыцарем. Скорее наоборот, друзья в Питере назвали бы его последним, кто кинется спасать «девицу в беде». Глеб привык к другому общению: к прямолинейным, ярким девушкам из клубов, которые знали правила игры и не ждали от него ничего, кроме пары коктейлей и бурной ночи. А эта... Аня. Она была похожа на хрупкую фарфоровую статуэтку, которую случайно забыли на пыльном чердаке. Зеленоглазая, испуганная, пахнущая домом и какими-то травами.
Глеб достал телефон, пролистал ленту соцсетей, но всё казалось пресным. В голове то и дело всплывал момент, как она вцепилась в его футболку в тамбуре. Ее пальцы дрожали, а в глазах была такая мольба, что у него, человека, привыкшего к цинизму, на мгновение перехватило дыхание. Он просто помог. Ничего личного. Завтра или послезавтра они приедут в Питер, она исчезнет в толпе на Московском вокзале, а он вернется к своей привычной жизни — учебе, работе у отца и бесконечным вечеринкам. Так он себя убеждал, пока сон всё-таки не сморил его под утро.
Утро ворвалось в купе вместе с ярким солнечным лучом, пробившимся сквозь щель в шторке. Аня открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потолок был ближе, чем обычно, а вместо привычного скрипа старой яблони за окном в Березе слышался лязг металла.
Воспоминания вчерашнего вечера обрушились на нее лавиной. Она резко села, едва не ударившись головой. Внизу было тихо. Аня осторожно заглянула вниз — полка Глеба была пуста, одеяло аккуратно откинуто. Видимо, он ушел умываться или в вагон-ресторан.
— Слава богу, — прошептала она, чувствуя облегчение.
Ей отчаянно хотелось привести себя в порядок. Тело затекло, а вчерашний сарафан казался липким от пережитого страха. Аня быстро спустилась вниз, на ходу проверяя замок на двери купе. Заперто. Отлично.
Она достала из рюкзака чистые вещи: светлый трикотажный топик с длинными рукавами и удобные штаны. Расплела косу, и густые волосы волной упали на плечи, закрывая спину. Аня быстро стянула через голову футболку, оставшись в одном белье. В маленьком зеркале на двери она увидела свое отражение — бледная кожа, яркие зеленые глаза и тонкие ключицы. Она потянулась за топом, как вдруг замок щелкнул.
Дверь купе резко откатилась в сторону.
Аня замерла, не успев даже прикрыть грудь одеждой. В дверях стоял Глеб. В руках у него были два стакана чая в подстаканниках, от которых шел пар.
Секунда растянулась в вечность. Глеб замер, его взгляд невольно скользнул по ее фигуре, задерживаясь на округлости груди, едва прикрытой кружевом, на тонкой талии и рассыпанных по плечам волосах. Аня вскрикнула — не громко, а как-то сдавленно, от ужаса и стыда.
— Ой! — она дернулась в сторону, пытаясь одновременно подхватить топ и спрятаться за столик.
В спешке она не рассчитала траекторию и с глухим звуком ударилась затылком о край верхней полки. Боль вспыхнула в голове искрами, в глазах на мгновение потемнело, и Аня, потеряв равновесие, осела на пол.
Глеб отреагировал мгновенно, но совсем не так, как ожидал сам от себя. Он резко отвернулся, едва не расплескав горячий чай, и вышел в коридор, с грохотом задвинув за собой дверь.
— Черт... — выдохнул он, прислонившись лбом к холодному стеклу в коридоре.
В купе послышались тихие всхлипы. Аня сидела на полу, прижимая ладонь к ушибленному затылку, и слезы сами катились из глаз. Ей никогда в жизни не было так стыдно. В деревне всё было просто, а тут... Она чувствовала себя абсолютно беззащитной и опозоренной перед этим парнем, который и так уже видел её в самом жалком состоянии вчера.
Она дрожащими руками натянула топ, потом штаны, судорожно вытирая лицо краем рукава. Голова гудела, на затылке наверняка вскочит огромная шишка. Кое-как собрав волосы в небрежный пучок, Аня схватила косметичку, щетку и телефон. Ей нужно было сбежать, хотя бы на пять минут, чтобы просто отдышаться.
Она осторожно открыла дверь. Глеб стоял у окна в коридоре, спиной к ней. Его плечи были напряжены.
— Извини... извини, пожалуйста, — выпалила она, не глядя на него, и почти бегом бросилась в сторону туалета.
Глеб проводил ее взглядом, в котором смешались раздражение и странное, непривычное ему чувство вины. Он вернулся в купе, поставил остывающий чай на стол и сел на свою полку, закрыв лицо руками.
«Да что со мной такое?» — злился он на себя.
Перед глазами всё еще стояла картинка: она, такая хрупкая в утреннем свете, со спутанными волосами и этим испуганным вскриком. Он видел сотни девушек в гораздо более откровенных нарядах, видел их без одежды вообще, и это никогда не вызывало у него ничего, кроме мимолетного интереса. Но Аня... Она была другой. В ней была какая-то чистота, которая делала этот случайный инцидент почти преступлением.
Он вспомнил, как она ударилась. Звук был приличный. Глеб поморщился. Он ведь просто хотел принести ей чаю, чтобы хоть как-то сгладить вчерашнее. Хотел быть нормальным, а в итоге напугал ее еще больше.
Минут через десять дверь купе тихо приоткрылась. Аня вошла, опустив голову. Глаза у нее были красные, а на лбу читалось явное желание провалиться сквозь землю.
— Голова сильно болит? — спросил Глеб, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, без тени насмешки.
Аня вздрогнула и присела на самый край противоположной полки.
— Нормально. Просто... неожиданно.
— Я думал, ты спишь, — Глеб подвинул к ней стакан. — Вот, чай возьми. Он уже не горячий, наверное.
— Спасибо, — она взяла стакан обеими руками, словно пытаясь согреться, хотя в вагоне было душно.
Наступила неловкая пауза. Стук колес, казалось, стал громче, заполняя пустоту между ними. Глеб смотрел, как она делает маленький глоток, как ее ресницы всё еще подрагивают.
— Слушай, Ань, — он первым нарушил молчание. — Я не подглядывал. Серьезно. Просто зашел. Забудь об этом, ладно? В Питере и не такое увидишь.
Аня подняла на него взгляд. В ее глазах всё еще стояла обида, но страх начал уступать место любопытству.
— В Питере все так заходят в комнаты без стука? — тихо спросила она, и в ее голосе послышалась слабая попытка пошутить.
Глеб усмехнулся. Впервые за утро его улыбка была не хищной, а почти искренней.
— Нет, только те, кто хочет получить стаканом по голове. Тебе повезло, что я пришел с миром.
Аня невольно улыбнулась в ответ. Напряжение начало спадать. Она осторожно коснулась затылка и поморщилась.
— Кажется, там будет шишка. Бабушка всегда говорила, что я слишком торопливая.
— Бабушка дело говорит, — Глеб откинулся на спинку сиденья. — Ты к ней часто ездишь?
— Я с ней живу. Точнее, жила. Всю жизнь, — Аня посмотрела в окно на пролетающие мимо березы. — Родителей нет с четырех лет. Только баба Маша.
Глеб замолчал. Его собственная семья была полной, обеспеченной, но какой-то... холодной. Отец требовал результатов, мать всегда была занята в больнице. Они любили его, наверное, но по-своему, через деньги и дисциплину. А в рассказах Ани, даже в паре фраз, чувствовалось тепло, которого ему всегда не хватало.
— Тяжело, наверное, уезжать? — спросил он тише.
— Очень. Она старенькая, но боевая. Сказала: «Езжай, Анька, не смей из-за меня жизнь в деревне губить». А я теперь еду и думаю — вдруг ей плохо станет, а меня рядом нет?
Глеб посмотрел на свои руки. Ему вдруг захотелось сказать ей что-то подбадривающее, но он не умел. Все его привычные фразы для девушек здесь не работали.
— Она права, — наконец произнес он. — Питер — жесткий город, но если ты умеешь рисовать так, как я видел в твоей папке, ты там не пропадешь. Главное — не давай всяким идиотам, вроде тех из плацкарта, себя ломать.
Аня удивленно посмотрела на него.
— Ты правда думаешь, что я хорошо рисую?
— Я видел только пару набросков, когда сумка открылась, — соврал Глеб. На самом деле он успел разглядеть детальный портрет какого-то старика и потрясающий пейзаж с покосившейся избой. — Но рука у тебя твердая. Для дизайнера это важно.
Аня почувствовала, как щеки снова заливает румянец, но на этот раз от удовольствия. Похвала от этого странного парня значила для нее неожиданно много.
— А ты на кого учишься? — спросила она.
— На юриста. Отец хочет, чтобы я в его фирме работал. Скука смертная, если честно. Но зато деньги будут, а в нашем мире без них — никуда.
Они проговорили еще час. Глеб рассказывал ей про Питер, про то, какие районы лучше обходить стороной, где самый вкусный кофе и в какой музей стоит сходить в первую очередь. Аня слушала, затаив дыхание. Город мечты постепенно обретал реальные черты, становясь менее пугающим.
— Ладно, дизайнер, — Глеб встал, потягиваясь. — Пойду покурю в тамбуре. А ты сиди здесь, дверь можешь закрыть на защелку, если всё еще боишься.
— Я уже не боюсь, — уверенно ответила Аня, глядя ему прямо в глаза.
Глеб вышел, и когда дверь за ним закрылась, он на мгновение остановился. Сердце почему-то билось чуть быстрее обычного. Он достал пачку сигарет, но так и не вытащил ни одной.
«Семнадцать лет», — напомнил он себе. — «Деревенская девчонка с зелеными глазами. Не твой формат, Волков. Вообще не твой».
Но почему-то мысль о том, что через два дня им придется попрощаться, вызвала у него странное чувство, похожее на ту самую шишку на затылке Ани — саднило, мешало и напоминало о себе при каждом движении.
Аня в купе достала альбом. Она открыла чистую страницу и быстро, легкими штрихами, начала набрасывать профиль парня. Резкие линии челюсти, чуть взъерошенные волосы и взгляд — прямой, дерзкий, но скрывающий в глубине что-то, что он явно не хотел показывать миру. Она еще не знала, как закончится эта поездка, но знала точно: Питер уже подарил ей первого настоящего героя для ее будущих картин.