Закрытая любовь
Линии на бумаге и привкус дорожной пыли
Поезд мерно покачивался, отсчитывая километры до северной столицы. Утро в купе Глеба прошло под знаком странного, колючего перемирия. Аня старалась не вспоминать утренний инцидент, хотя стоило Глебу пошевелиться или бросить на неё случайный взгляд, как кончики её ушей моментально вспыхивали пунцовым.
К обеду проводница объявила, что нужно сдать старое постельное белье тем, у кого заканчивается маршрут на промежуточных станциях, и получить новое тем, кто едет до конца. В узком коридоре плацкартного вагона, куда Ане пришлось вернуться за своим комплектом, образовалась настоящая давка.
Аня стояла в очереди, прижимая к груди свернутые простыни. Внезапно она почувствовала, как пространство сзади сократилось до минимума. Кто-то высокий и массивный встал почти вплотную. Оборачиваться не нужно было — знакомый аромат можжевельника и дорогого табака выдал преследователя с головой.
Глеб стоял так близко, что Аня чувствовала затылком его ровное дыхание. Он возвышался над ней, как скала, и в этой тесноте его присутствие казалось подавляющим. Его руки, покрытые замысловатыми татуировками — какими-то рунами, переплетенными с геометрическими фигурами, — покоились на поручнях по обе стороны от Ани, фактически заключая её в кольцо. Она видела его костяшки пальцев, чуть сбитые, как у человека, который привык решать проблемы кулаками. Мышцы под черной футболкой перекатывались при каждом движении поезда.
– Чего замерла, Смирнова? – его голос прозвучал прямо над ухом, низкий и вибрирующий. – Очередь не волк, в лес не убежит.
– Тут просто... очень тесно, – прошептала Аня, стараясь не шевелиться. Ей казалось, что если она сделает вдох поглубже, то обязательно коснется спиной его груди.
– Привыкай, – хмыкнул Глеб. – В питерском метро в час пик ты будешь мечтать о таком просторе. Там тебя прижмут так, что забудешь, как зовут.
Аня сглотнула. Мысль о метро пугала, но близость Глеба пугала еще сильнее, хотя в этом страхе было что-то новое, от чего внизу живота начинало тянуть странным холодком.
Наконец, получив свежий комплект, они вернулись в свое купе. Глеб почти сразу ушел в тамбур — ему кто-то позвонил. Аня слышала через приоткрытую дверь его резкий, отрывистый тон.
– Да, отец, я в курсе... Нет, я не забыл про документы... Слушай, давай без нотаций, я приеду и всё привезу.
Аня решила, что самое время перекусить. Она достала свой рюкзак, предвкушая вкус бабушкиных пирожков, которые должны были спасти её от голодного урчания в животе. Но стоило ей открыть пакет, как в нос ударил резкий, неприятный запах.
– О нет... – выдохнула она, заглядывая внутрь.
Жара в вагоне сделала свое дело. Пирожки с капустой и яйцом, бережно завернутые бабой Машей, безнадежно испортились. Начинка закисла, а домашнее сало, которое должно было храниться долго, подозрительно потемнело. Аня с ужасом поняла, что из всей еды у неё осталось только пара яблок и пачка галетного печенья.
Она растерянно посидела пару минут, глядя на испорченные продукты. Живот отозвался требовательным спазмом. Девушка решительно поднялась и направилась в вагон-ресторан, надеясь купить хотя бы тарелку супа.
Зайдя в вагон с белыми скатертями и искусственными цветами в вазах, Аня замерла у входа. Цены в меню, лежащем на стойке, привели её в шоковое состояние. Обычный омлет стоил столько, сколько бабушка тратила на продукты за три дня. Аня быстро прикинула в уме оставшиеся деньги — ей нужно было еще как-то доехать от вокзала до общежития, купить предметы первой необходимости...
Она развернулась и быстро вышла, стараясь не смотреть на жующих пассажиров. «Ничего, – подумала она, – один день можно и на печенье продержаться. Не умру».
Вернувшись в купе, она застала Глеба. Он сидел у окна, листая что-то в телефоне. Аня молча залезла на свою полку, достала альбом и карандаш. Рисование всегда помогало ей отвлечься от проблем, даже от голода. Она начала выводить контуры старого вокзала в Кургане, стараясь передать ту грусть, с которой она покидала родные края.
Глеб несколько раз бросал на неё взгляды, но Аня делала вид, что полностью погружена в работу. Через полчаса он снова куда-то ушел.
***
Глеб стоял в переходе между вагонами, выпуская дым в открытую форточку. Мысли об отце и предстоящем учебном годе раздражали. Он уже собирался возвращаться, когда его окликнула Лена, полноватая и добродушная женщина из вагона-ресторана, у которой он заказывал кофе утром.
– Глеб, постой-ка! – она вытерла руки о передник. – Слушай, а с тобой в купе девчонка едет? Такая, с длинными волосюшками, зеленоглазая?
– Ну, едет, – Глеб прищурился. – А что?
– Да она сегодня ко мне заходила. Посмотрела на меню, глаза по пять копеек, и ушла, так ничего и не взяв. Видно было, что есть хочет, аж бледная вся. Она у тебя что, голодает?
Глеб нахмурился. Он вспомнил, как Аня шуршала пакетами в купе, а потом как-то быстро затихла.
– Не знаю, – коротко бросил он. – Спрошу. Спасибо, Лен.
Он зашел в ресторан, купил полноценный обед — горячее мясо с картофелем, салат и несколько свежих булочек. Всё это ему упаковали в контейнеры.
Когда Глеб вошел в купе, Аня всё так же лежала на верхней полке, сосредоточенно водя карандашом по бумаге. Но он заметил, как она едва заметно втянула носом воздух, когда запах свежей еды заполнил помещение.
Глеб поставил пакет на стол и сел, скрестив руки на груди.
– Спускайся, – скомандовал он.
Аня вздрогнула и посмотрела вниз.
– Зачем?
– Есть будем. Давай, не заставляй меня повторять.
Аня медленно слезла с полки, чувствуя, как от запаха мяса рот мгновенно наполнился слюной. Она присела на край сиденья, стараясь не смотреть на расставленные контейнеры.
– Ты кушала сегодня что-нибудь? – спросил Глеб, глядя на неё в упор.
– Я... я... н-нет, – засуетилась Аня, теребя край своей футболки.
– Почему? – его голос стал хмурым, брови сошлись на переносице.
Аня испугалась этого тона. Ей показалось, что он злится на её беспомощность. Она опустила голову, пряча глаза за челкой.
– У меня... у меня еда вся испортилась. Жарко очень. А в вагоне-ресторане... там дорого, – она шмыгнула носом, чувствуя себя ужасно униженной. – Но всё нормально, правда. Я доеду, тут всего ничего осталось. Завтра уже буду на месте.
Глеб молчал несколько секунд, и эта тишина давила на Аню сильнее, чем его крик.
– Ты дура, Смирнова? – наконец произнес он, но в голосе вместо злости прозвучала какая-то странная, грубая забота. – Решила в Питер приехать в виде гербария? Чтобы тебя первым же ветром с Дворцового моста в Неву сдуло?
– Я не дура, – тихо возразила она. – Я просто экономлю. У бабушки деньги брать...
– Ешь, – он пододвинул к ней контейнер с мясом и вложил в руку вилку. – Это не обсуждается. Считай, что это инвестиция в великое искусство.
– Я не могу, Глеб. Это... это же твои деньги.
Глеб подался вперед, сокращая расстояние между ними.
– Послушай меня внимательно. Я не люблю, когда со мной спорят. Особенно из-за такой ерунды, как еда. Если ты сейчас же не начнешь есть, я...
– Что? – вызов в её глазах на мгновение перекрыл страх.
– Я позвоню твоей бабушке и скажу, что ты тут моришь себя голодом, – Глеб победно усмехнулся, увидев, как округлились её глаза. – Номер я твой видел, когда ты ей звонила.
– Ты не посмеешь! – ахнула Аня.
– Проверим? – он достал телефон.
Аня обиженно засопела, но вилку не выпустила. Она начала есть, сначала медленно, а потом, когда вкус нормальной еды пересилил стыд, — с огромным аппетитом. Глеб наблюдал за ней, и в его душе происходило что-то странное. Он привык к девушкам, которые заказывают в ресторанах только салат и минералку, чтобы следить за фигурой. А эта девчонка ела картошку так, будто это была самая изысканная пища в мире.
– Вкусно? – спросил он, когда она доела половину.
– Очень, – Аня подняла на него взгляд. – Спасибо, Глеб. Правда. Я... я отдам тебе деньги, как только получу первую стипендию или найду подработку.
– Забудь, – он отмахнулся. – Лучше нарисуй мне что-нибудь. Не этот вокзал унылый, а что-то... живое.
Аня улыбнулась. Её лицо, порозовевшее от еды, стало удивительно красивым.
– Хорошо. Я нарисую тебя. Но только если будешь сидеть смирно.
Глеб фыркнул, но послушно замер, прислонившись к стенке.
– Валяй, художница. Посмотрим, на что ты способна.
Оставшийся вечер прошел в удивительном спокойствии. Поезд мчался сквозь сумерки, а в маленьком купе, под мерный стук колес, рождалось что-то, что не вписывалось в привычные правила жизни Глеба Волкова. Он смотрел на Аню, которая сосредоточенно черкала в альбоме, и понимал, что эта поездка в Питер станет для него гораздо более значимой, чем все предыдущие.
А Аня, выводя линии его сильных рук и резких черт лица, вдруг подумала, что Питер, возможно, не такой уж и холодный город, если в нем живут такие люди, как этот странный, татуированный парень из третьего вагона.