← Назад к обзору

Запретная любовь

Дыхание степи и сладость запретного плода

Ночь в Петропавловске дышала густым ароматом полыни и остывающей земли. В комнате Асона, где старые обои хранили тени его детских мечтаний, установилась та особенная тишина, которая бывает только после долгожданного признания. Свет керосиновой лампы, приглушенный и теплый, дрожал на стенах, выхватывая из темноты то корешки зачитанных книг, то старую фотографию отца Асона в казачьей черкеске.

Асон чувствовал, как его сердце, закаленное в боях на Халхин-Голе и в маньчжурских сопках, бьется с неистовой силой, которую не могла обуздать никакая воинская дисциплина. Он держал Рю за плечи, и это прикосновение обжигало его сквозь тонкую ткань рубашки. Японский офицер, еще недавно казавшийся призраком из иного, строгого и холодного мира, теперь стоял перед ним, согретый теплом его родного дома.

– Значит, в губы... – прошептал Асон, и его голос, обычно твердый и командный, сорвался на нежный трепет.

Он медленно сократил расстояние между ними. Когда их губы встретились, Асон ощутил не только мягкость, о которой грезил долгие месяцы в лагере, но и удивительную податливость. Рю не сопротивлялся; напротив, он приник к Асону всем телом, и эта новая, непривычная плотность его фигуры вызвала у казака почти болезненный восторг.

Поцелуй был долгим, со вкусом недавнего ужина и обещанием будущего, которое они вырвали у смерти. Асон чувствовал, как округлившиеся щеки Рю прижимаются к его лицу, как мягко упирается в его грудь тело японца, утратившее былую костлявость. В этом не было ничего от той сухой, аскетичной красоты, которую Асон привык видеть в зеркале. В Рю проступала какая-то иная, земная и манящая прелесть — прелесть жизни, которая победила войну.

– Ты дрожишь, – тихо заметил Рю, когда они наконец отстранились друг от друга. Его глаза, темные и глубокие, сияли в полумраке. – Великий воин Евграфов боится маленького японца?

– Я боюсь только одного, – Асон провел ладонью по лицу Рю, задерживаясь на линии подбородка, ставшей заметно мягче. – Боюсь, что проснусь, и окажется, что Хайлар не закончился, что я все еще лежу в госпитале, а ты — лишь видение, порожденное контузией.

– Я здесь, – Рю взял руку Асона и прижал ее к своей груди. – Чувствуешь? Я настоящий. И я... я становлюсь слишком заметным, Асон. Мое тело меня предает.

Рю опустил взгляд на свою талию. Рубашка, которую Асон купил ему в пути, сидела на нем плотно, подчеркивая выпуклость живота, который уже нельзя было назвать плоским. Для потомка самураев, привыкшего к сдержанности во всем, эта новая полнота была сродни потере чести, но в глазах Асона он видел нечто прямо противоположное.

– Это не предательство, – возразил Асон, увлекая его к кровати. – Это изобилие. Моя бабушка Дария всегда говорила: «В пустом доме гостя не ждут, а в пустом теле душа не держится». Ты наполняешься жизнью, Рю. И мне это нравится больше, чем я могу выразить словами.

Они легли на высокую перину, которая пахла свежестью и сухими травами. Асон притянул Рю к себе, устраивая его голову у себя на плече. В этой близости было столько доверия, что на мгновение Асону показалось, будто все тени прошлого — и погибшие родители, и суровый взгляд деда Сулеймана — отступили.

– Расскажи мне о своем детстве, – попросил Рю, перебирая пальцами пуговицы на гимнастерке Асона. – Я хочу знать все о человеке, который привез меня на край света.

Асон закрыл глаза, и перед его внутренним взором поплыли образы, яркие и пахучие, как степное лето.

– Мое детство было соткано из противоречий, – начал он тихим, размеренным голосом. – Я родился в Якутии, в ссылке. Представь себе: лютый мороз, белое безмолвие и маленькая изба, где пахнет чеченскими лепешками и русским хлебом. Мои родители... они были как два полюса. Отец — терский казак, лихой всадник, человек долга. Мать — из чеченских казаков, тихая, но с кремнем внутри. Они погибли, когда я был совсем крохой. Белогвардейцы, японцы... война не щадила никого.

Рю вздрогнул при упоминании японцев, и Асон крепче прижал его к себе.

– Не бойся, это было давно. Меня нашел дед Селантий. Он был как вековой дуб — кряжистый, надежный. Он и бабушка Дария воспитывали меня в казачьей строгости, но с огромной любовью. А потом был дедушка Сулейман. Настоящий джигит. Он учил меня не просто сидеть в седле, а быть частью коня. Учил, что честь мужчины — это его слово и его верность роду.

– И ты боялся их подвести, – прошептал Рю.

– До смерти боялся, – признался Асон. – Я рос с этим грузом: быть достойным памяти отца, быть лучшим офицером, лучшим воином. В университете я занимался фехтованием до изнеможения, чтобы никто не мог сказать, что я слаб. Но внутри... внутри я всегда чувствовал, что я другой.

– Другой? – Рю приподнялся на локте, заглядывая ему в лицо.

– Да. Пока мои сверстники заглядывались на казачек с длинными косами, я искал взглядом иное. Меня манила тайна востока, изящество движений, тишина взгляда. Моя сестра Ева... она единственная знала. Она говорила, что Бог создает разные цветы, и каждый из них прекрасен по-своему.

Рю молчал, обдумывая услышанное. Его рука невольно скользнула по собственному боку, ощущая мягкую складку, которая образовалась из-за того, что он лежал.

– В Японии нас учили, что тело — это инструмент, – произнес он печально. – Инструмент для службы императору. Оно должно быть сухим, быстрым, незаметным. А сейчас... я чувствую себя как перезрелый плод персика. Тяжелый и сладкий. Мне стыдно перед твоими предками, Асон. Твой дед Сулейман смотрит на меня и видит врага, который еще и... раздался вширь от его хлеба.

Асон резко повернулся к нему, его глаза вспыхнули серой сталью.

– Перестань! Сулейман — старый воин, его сердце покрыто шрамами, но он не слеп. Он видит твою душу, Рю. А что касается твоего тела... Разве ты не понимаешь? Для меня твоя полнота — это символ того, что война закончилась. Каждый новый фунт на твоих плечах, каждая мягкая линия твоего лица — это моя победа над смертью. Я хочу кормить тебя, хочу видеть, как ты становишься еще более округлым, еще более... моим.

Он положил руку на живот Рю, накрывая ладонью ту самую мягкость, которая так смущала японца.

– Здесь, в этом доме, ты в безопасности. Тебе больше не нужно быть инструментом. Будь моим Рю. Будь тем, кто наслаждается жизнью.

Рю вздохнул, и этот вздох был полон облегчения. Он прижался лбом к плечу Асона.

– Ты делаешь меня слабым, Асон Евграфов. И эта слабость... она приятнее любой победы.

Утро ворвалось в комнату криком петухов и звоном ведер во дворе. Асон проснулся первым, любуясь спящим Рю. В утреннем свете японец казался еще более беззащитным. Его лицо во сне утратило всякую строгость; щеки, налитые здоровым румянцем, мягко покоились на подушке, а губы были слегка приоткрыты. Асон не удержался и коснулся пальцем пухлой нижней губы Рю. Тот зажмурился и проснулся.

– Пора вставать, – прошептал Асон. – Бабушка Дария уже наверняка затеяла блины.

– Опять еда... – Рю прикрыл лицо руками, но в его голосе слышалась улыбка. – Я скоро не пролезу в дверь.

– Значит, я расширю дверной проем, – отшутился Асон.

На кухне действительно царило оживление. Дария Федосеевна, повязанная ярким платком, ловко переворачивала на сковороде золотистые блины. Пахло топленым маслом и медом. Сулейман сидел у окна, чистя свою старую шашку. Он лишь мельком взглянул на вошедших, но Асон заметил, что взгляд деда задержался на Рю дольше обычного.

– Садитесь, соколики, – защебетала Дария. – Рюшенька, иди сюда, поближе к печке. Совсем бледненький с утра, надо подкрепиться.

Она поставила перед Рю огромную стопку блинов, щедро политых маслом, и плошку со сметаной, в которой ложка стояла.

– Бабушка, он столько не съест, – попытался вклиниться Асон.

– Съест, съест! – отрезала Дария. – Посмотри на него, кожа да кости были, а сейчас хоть на человека стал похож. Личико округлилось, глазки заблестели. Красавец!

Рю смущенно поклонился и принялся за еду. Асон с тайным удовольствием наблюдал, как японец, поначалу осторожно, а затем все более уверенно уничтожает угощение. С каждым съеденным кусочком Рю словно становился тяжелее, основательнее. Его движения были плавными, почти ленивыми, что в сочетании с его природной грацией создавало удивительный эффект.

– Асон, – внезапно подал голос Сулейман, не отрываясь от чистки оружия. – Ты говорил, его род древний.

– Да, дедушка. Рю — потомок самураев. Его предки были воинами, как и мы.

Сулейман отложил шашку и внимательно посмотрел на Рю. Японец замер с блином в руке, глядя на старика прямо и почтительно.

– Воин, говоришь... – проворчал Сулейман. – Не похож он на воина. Слишком мягкий. Слишком... сытый.

– Мир меняет людей, дедушка, – твердо ответил Асон. – Разве мы воевали не за то, чтобы наши близкие могли быть сытыми и мягкими? Чтобы им не нужно было превращать свое сердце в камень?

Старик хмыкнул, в его глазах промелькнула искра понимания.

– Твоя правда. Степь любит сильных, но кормит тех, кто умеет ценить ее дары. Пусть ест. Вижу, он тебе дорог.

Это было высшее признание, на которое был способен Сулейман. Рю облегченно выдохнул и снова склонился над тарелкой.

После завтрака Асон предложил прогуляться к реке. Они вышли за ворота и направились по пыльной дороге в сторону Ишима. Ветер трепал полы кителя Асона и легкую рубаху Рю, которая теперь заметно натягивалась на его груди и животе при каждом шаге.

– Ты видишь, как они смотрят на нас? – тихо спросил Рю.

– Кто?

– Соседи. Прохожие. Они видят офицера-героя и... иностранца, который подозрительно быстро привыкает к русской жизни.

– Пусть смотрят, – Асон взял его за руку, не боясь осуждающих взглядов. – Мы в Петропавловске. Здесь столько кровей перемешано, что одним японцем больше, одним меньше — никого не удивишь. Главное, что ты здесь, со мной.

Они дошли до берега, где ивы склоняли свои ветви к мутной воде. Асон сел на траву и потянул Рю за собой. Тот опустился рядом, тяжело вздохнув.

– Асон, я чувствую... я чувствую, как мое тело становится другим. Раньше я мог пробежать десять миль и не запыхаться. А сейчас подъем на этот холм заставил мое сердце биться чаще.

– Это не от усталости, Рю, – Асон придвинулся ближе, обнимая его за талию. – Это от полноты жизни. Посмотри на себя. Ты стал таким... осязаемым. Твои плечи стали шире, твоя шея... я не могу наглядеться на тебя. Ты напоминаешь мне статуи древних богов, которые не знают нужды и холода.

Он запустил руку под рубаху Рю, касаясь его живота. Кожа была теплой и невероятно нежной. Асон почувствовал, как под его ладонью перекатывается мягкая плоть, и это ощущение вызвало в нем волну первобытного, жадного восторга. Он хотел, чтобы Рю становился еще больше, чтобы его красота была неоспоримой и подавляющей.

– Я хочу, чтобы ты никогда не вспоминал о голоде, – прошептал Асон ему в самое ухо. – Я буду приносить тебе самые лучшие сладости, самый свежий хлеб. Я хочу видеть, как твоя кожа натягивается от здоровья, как твои движения становятся медленными и властными. Ты мой принц, Рю. Мой сытый, довольный принц.

Рю закрыл глаза, отдаваясь этим ласкам. В его сознании еще боролись старые догмы самурайского духа и новая, пугающая, но такая манящая реальность.

– Ты портишь меня, Асон Евграфов, – проговорил он, и в его голосе не было ни капли упрека. – Но если это — моя ссылка, то я не хочу другого рая.

– Это не ссылка, – Асон поцеловал его в висок. – Это возвращение домой.

Они сидели у реки долго, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая степь в багряные и золотые тона. Асон смотрел на профиль Рю — теперь более мягкий, с едва наметившимся вторым подбородком, который только добавлял ему аристократичности. В этом новом облике японца было что-то от древних императоров, изображенных на свитках: величие, соединенное с негой.

Возвращаясь домой, они встретили Еву, двоюродную сестру Асона. Она была статной женщиной с проницательными глазами. Увидев брата с Рю, она улыбнулась.

– Ну и ну, Асон! – воскликнула она, подходя ближе. – Твой гость на глазах меняется. Еще неделя на бабушкиных харчах, и нам придется заказывать ему новую одежду.

– Ему идет, правда? – с гордостью спросил Асон.

Ева внимательно посмотрела на Рю, который вежливо поклонился.

– Идет — не то слово. В нем появилась какая-то... глубина. Раньше он был как натянутая струна, а теперь — как полноводная река. Береги его, брат. Такую красоту надо лелеять.

Вечером, когда дом снова погрузился в сон, Асон и Рю сидели в своей комнате. На столе стоял поднос с остатками ужина — пирогами с мясом и сладким чаем.

– Знаешь, – сказал Рю, отламывая кусочек пирога. – Я сегодня поймал себя на мысли, что мне больше не хочется бежать. Ни в Японию, ни в прошлое. Мне хочется просто быть здесь. С тобой. И даже... – он запнулся, глядя на свое отражение в темном стекле окна. – Даже эта моя новая внешность... она словно говорит мне: «Ты дома. Тебе больше не нужно сражаться».

Асон подошел к нему и опустился на колени, положив голову на колени Рю. Он чувствовал крепость и одновременно мягкость его бедер, обтянутых новой тканью брюк.

– Ты — моя тихая гавань, Рю Хаясибара. И я сделаю все, чтобы эта гавань была полна до краев.

Он поднял голову и увидел, как Рю улыбается — той самой улыбкой, которая когда-то, в холодном Братске, заставила его сердце дать трещину. Но теперь эта трещина была заполнена золотом любви, как в японском искусстве кинцуги, делая его душу только крепче и прекраснее.

– Ешь, мой дорогой, – прошептал Асон, пододвигая к нему тарелку. – Ешь и расцветай. Для меня.

И в тишине петропавловской ночи, под шепот степного ветра, Рю Хаясибара, потомок самураев и офицер императорской армии, сделал свой окончательный выбор в пользу жизни, любви и той сладкой, манящей полноты, которую подарил ему его казак.