← Назад к обзору

Запретная любовь

Золото степи и шелк излишества

Утро в доме Дарии Федосеевны начиналось не с первых лучей солнца, а с густого, обволакивающего аромата сдобного теста и топленого молока, который просачивался сквозь щели тяжелых дубовых дверей. Асон проснулся от того, что солнечный зайчик, отразившись от начищенного медного самовара в углу, бесцеремонно заплясал на его веках. Он открыл глаза и первым делом посмотрел на Рю.

Японский офицер спал, разметавшись на белоснежных простынях. Его лицо, еще месяц назад казавшееся высеченным из серого камня, теперь напоминало нежнейший фарфор, покрытый легким румянцем. Асон залюбовался тем, как изменились черты его возлюбленного. Острота скул, которая раньше пугала своей мертвенностью, теперь смягчилась, скрывшись под приятной, бархатистой полнотой щек. Когда Рю дышал, его грудь вздымалась тяжело и мерно, а подбородок, прежде четко очерченный, теперь мягко переходил в шею, образуя едва заметную, но бесконечно соблазнительную складку.

– Ты наблюдаешь за мной, как охотник за добычей, – прошептал Рю, не открывая глаз. Его голос стал глубже, в нем появилась тягучая лень человека, который наконец-то узнал, что такое настоящий отдых.

– Я наблюдаю за тем, как ты расцветаешь, – ответил Асон, протягивая руку и осторожно касаясь кончиками пальцев округлого плеча Рю. – Ты стал похож на тех божеств удачи, о которых рассказывал мне старый профессор. Помнишь? Хотэй, который приносит радость.

Рю открыл глаза и сел в постели. Рубашка, подаренная Асоном, натянулась на его животе, пуговицы едва сдерживали напор новой, живой плоти. Он посмотрел на свои руки — пальцы стали чуть толще, кольцо, которое он когда-то носил, теперь наверняка врезалось бы в кожу.

– Хотэй был весел, потому что был сыт, – Рю грустно улыбнулся, потирая мягкий бок. – Но я офицер, Асон. Моя выправка... она исчезает под слоями заботы твоей бабушки. Вчера я с трудом застегнул ремень. Это пугает меня. В моем роду ценили сухость кипариса, а я становлюсь похож на иву у пруда — тяжелую и склоненную к воде.

– Кипарисы ломаются от ветра, Рю, – Асон поднялся и подошел к нему вплотную, возвышаясь над ним своей аскетичной, жилистой фигурой. – А ива гибкая. Она живет долго. Твоя полнота — это не изъян. Это моя молитва, услышанная небом. Я видел тебя умирающим от голода в лагере. Я видел, как твои ключицы выпирали, словно ножи. Теперь, когда я касаюсь тебя, я чувствую жизнь. Мягкую, теплую, настоящую.

Он положил ладони на талию Рю, ощущая, как пальцы утопают в податливом теле. Это прикосновение вызвало у Асона почти лихорадочный восторг. Ему хотелось, чтобы Рю становился еще больше, чтобы его присутствие в комнате, в жизни, в сердце было физически ощутимым, весомым.

– Пойдем завтракать, – Асон поцеловал его в макушку, вдыхая запах волос, которые стали гуще и блестящее. – Бабушка Дария не потерпит, если блины остынут.

На кухне их ждал настоящий пир. Дария Федосеевна, чья кровь — смесь цыганской страсти и чеченской выдержки — сделала ее хозяйкой высшего разряда, метала на стол блюда с такой скоростью, будто кормила целый полк.

– Садись, Рюшенька, садись, голубчик! – запричитала она, пододвигая к японцу тарелку с пышными оладьями, плавающими в меду. – Совсем за ночь осунулся, видать, сны плохие снились. Ешь, милый, в степи худому делать нечего, ветер унесет.

Рю взглянул на Асона, ища поддержки, но тот лишь ободряюще кивнул, сам принимаясь за кашу.

– Благодарю вас, Дария Федосеевна, – произнес Рю на своем еще несовершенном, но певучем русском. – Ваша доброта... она тяжелее, чем горы Алтая.

– Еда — это не тяжесть, это сила! – звонко рассмеялась бабушка. – Посмотри на Асона — в отца пошел, сухой да жилистый, как карагач. А тебе, с твоей кожей белой, полнота только к лицу. Ты теперь как купец важный, сразу видно — в хорошем доме живешь.

Сулейман, сидевший в углу и куривший трубку, выпустил облако горького дыма. Его взгляд, прежде полный враждебности, теперь стал задумчивым. Он долго наблюдал, как Рю, повинуясь уговорам Дарии, съедает одну оладью за другой, как его жесты становятся все более медлительными, а на лице разливается блаженное спокойствие.

– Скажи мне, японец, – вдруг подал голос старик. – У вас там, за морем, тоже так кормят гостей? Или только мечами машут?

Рю отложил вилку и почтительно склонил голову, при этом его подбородок мягко коснулся высокого воротника.

– У нас говорят, что гость — это посланник богов, уважаемый Сулейман-хаджи. Но такой щедрости, как в вашем доме, я не видел даже в императорских садах. Там ценят изящество малого. Здесь же... здесь я познаю величие изобилия.

Старик хмыкнул, и в его глазах блеснуло нечто похожее на одобрение.

– Изобилие — это хорошо, когда сердце чистое. Ешь. Ты теперь не враг. Ты гость моего внука. А гость в доме — это мир.

После завтрака, когда солнце поднялось высоко, окрашивая степь в ослепительно-желтый цвет, Асон предложил поехать к дальним пастбищам. Он оседлал двух коней — своего верного вороного и спокойную, широкую в крупе кобылу для Рю.

– Я не уверен, что смогу... – Рю с сомнением посмотрел на седло. – Мой вес... я чувствую себя неловким.

– Глупости, – Асон подхватил его под локоть, помогая взобраться. – Ты держишься в седле лучше многих наших казаков. Твоя новая плотность только придаст тебе устойчивости.

Они ехали шагом по бескрайнему морю ковыля. Ветер доносил запахи горькой полыни и дикого меда. Асон ехал чуть позади, любуясь фигурой Рю. Спина японца стала шире, бедра плотно прилегали к седлу, а каждое движение лошади отзывалось мягким колыханием его тела. В этом не было ничего от прежней военной сухости; теперь Рю выглядел как знатный вельможа, совершающий неспешную прогулку по своим владениям.

– О чем ты думаешь? – спросил Рю, оборачиваясь. Его лицо, обрамленное черными кудрями, сияло на солнце.

– О том, что я хочу запечатлеть этот момент, – признался Асон. – Ты здесь, ты сыт, ты спокоен. Знаешь, в детстве дед Селантий рассказывал мне легенду о богатыре, который черпал силу из земли. Чем больше он ел и пил, тем крепче становился. Глядя на тебя, я верю в эту легенду. Твоя мягкость — это твоя броня против прошлого.

Рю остановил коня и посмотрел вдаль, где небо сливалось со степью.

– Прошлое кажется таким далеким, Асон. Иногда мне страшно, что я забываю вкус соевого соуса или шум прибоя в Камакуре. Но потом я пробую хлеб твоей бабушки, и мне кажется, что я всегда принадлежал этой земле. Только... – он замялся, поглаживая шею кобылы. – Только я боюсь стать обузой. Если я продолжу так... расти, смогу ли я быть тебе полезным?

Асон подъехал вплотную и взял его за руку. Его длинные, сухие пальцы переплелись с пухлыми, мягкими пальцами Рю.

– Ты уже полезен тем, что ты дышишь рядом со мной. Моя любовь к тебе — это не любовь к солдату. Это любовь к человеку. Я хочу видеть, как ты заполняешь собой все пространство моей жизни. Я хочу покупать тебе одежду из самого лучшего сукна, которая будет подчеркивать твое величие. Я хочу, чтобы каждый, кто увидит тебя, понимал: этот человек любим и окружен заботой.

– Ты странный человек, Асон Евграфов, – прошептал Рю, и в его глазах заблестели слезы. – В моем мире полнота была признаком лени или болезни. Но ты... ты превращаешь ее в поэзию.

– Потому что ты и есть поэзия, – ответил Асон, поднося руку Рю к своим губам и целуя мягкую ладонь.

К обеду они вернулись домой, где их уже ждал накрытый стол под старой яблоней в саду. Дария приготовила жижиг-галнаш — чеченское блюдо из сочного мяса и галушек. Аромат чесночного соуса кружил голову.

– Садитесь, соколики! – Дария вынесла большой поднос. – Рюшенька, налегай на мясо, оно сегодня особенно нежное.

Асон наблюдал, как Рю ест. В этом процессе было что-то завораживающее. Японец больше не ел так, как в лагере — быстро и затравленно. Теперь он наслаждался каждым кусочком, его движения были исполнены достоинства. Асон видел, как капелька соуса осталась на пухлой губе Рю, и едва сдержал желание слизнуть ее. Он чувствовал, как внутри него растет темное, густое чувство обладания. Он хотел, чтобы Рю ел еще больше, чтобы его тело становилось еще более податливым и тяжелым под его руками.

– Асон, почему ты не ешь? – спросил Рю, заметив его пристальный взгляд.

– Я сыт одним видом того, как ты наслаждаешься едой, – искренне ответил Асон.

Вечером к ним зашла Ева. Она принесла сверток с темной, плотной тканью.

– Вот, Асон, достала по случаю. Английское сукно. Думаю, твоему другу нужно обновить гардероб. Старые вещи на нем уже... – она деликатно замолчала, выразительно посмотрев на Рю.

– Благодарю, Ева, – Асон взял сверток. – Ты как раз вовремя. Рю действительно... перерос свои прежние наряды.

– Это заметно, – улыбнулась Ева, присаживаясь рядом с японцем. – Знаешь, Рю, у нас в роду всегда ценили статных мужчин. Мой дед Селантий говаривал: «Если мужчину за ветром не видно — значит, не на чем дому держаться». Ты теперь выглядишь как настоящий хозяин. Солидно, степенно.

Рю покраснел до корней волос.

– Вы все слишком добры ко мне. Я боюсь, что скоро стану похож на шар.

– Не бойся, – Ева похлопала его по руке. – В степи шар — это самая совершенная форма. Посмотри на юрту — она круглая, и в ней всегда тепло. Так и человек: чем он круглее, тем больше в нем душевного тепла.

Когда Ева ушла, а дом погрузился в сумерки, Асон и Рю остались вдвоем. Асон развернул сукно и приложил его к плечам Рю.

– Завтра я отвезу тебя к лучшему портному в городе. Мы сошьем тебе костюм, который будет достоин твоего нового облика.

– Асон... – Рю обернулся, и его лицо оказалось совсем близко. – Ты действительно не считаешь меня... уродливым? Мой живот, мои щеки... я чувствую себя таким огромным рядом с тобой.

Асон обнял его, притягивая к себе. Он почувствовал, как мягкое тело Рю прижимается к его худощавому торсу, и это контраст вызвал у него дрожь.

– Уродливым? – Асон приподнял подбородок Рю, заставляя его смотреть в глаза. – Рю, ты самое прекрасное, что я видел в жизни. Твоя худоба была признаком смерти, которую я ненавижу. Твоя полнота — это гимн жизни, которую я боготворю. Каждая складка на твоем теле — это лишний повод для моей нежности. Я хочу ласкать тебя часами, изучая каждый новый изгиб. Ты становишься моим личным божеством изобилия.

Он начал расстегивать пуговицы на рубашке Рю. Ткань поддалась с трудом, обнажая гладкую, сияющую кожу. Живот Рю, округлый и мягкий, слегка колыхнулся, когда рубашка упала на пол. Асон опустился на колени, прижимаясь щекой к этой теплой, живой плоти. Он слышал, как внутри Рю мерно бьется жизнь, как переваривается дар его земли.

– Ты мой... – прошептал Асон, целуя мягкую кожу выше пояса брюк. – Только мой. Я буду кормить тебя сладостями и медом, я буду беречь твой покой, пока ты не станешь таким тяжелым, что не сможешь уйти от меня.

Рю запустил пальцы в черные, жесткие волосы Асона.

– Я и так никуда не уйду, мой казак. Мое тело теперь принадлежит этой земле... и тебе. Если ты хочешь видеть меня таким — я буду таким.

В ту ночь в комнате Асона не гасла лампа. Он изучал Рю, как изучают драгоценную карту сокровищ. Он касался его полных бедер, его округлившихся плеч, его мягкой груди, и в каждом его движении была такая бездонная нежность, что Рю перестал стыдиться. Он понял, что для Асона его растущее тело — это не бремя, а дар, символ исцеления и вечного мира.

Под утро, когда степь за окном начала окрашиваться в нежно-розовые тона, они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Рю дремал, его дыхание было глубоким и спокойным. Асон смотрел на него и чувствовал, как в его собственной душе, прежде сухой и выжженной войной, прорастают ростки счастья. Он знал, что впереди их ждет много трудностей — косые взгляды, вопросы властей, тени прошлого. Но пока Рю был здесь, пока он был сыт и согрет, Асон Евграфов знал: он выполнил свой главный долг воина — он защитил то, что ему дорого. И эта защита пахла медом, теплым хлебом и нежной, податливой кожей человека, ставшего для него целым миром.