← Назад к обзору

Зависимы друг другом

Осколки хрустального сна

Ночь распласталась над подмосковным поселком тяжелым бархатным покрывалом, расшитым колючими искрами звезд. В доме Димы Билана было так тихо, что слышно было, как в углу гостиной тикают старинные часы, отсчитывая секунды чужого покоя. После продуктивного дня, наполненного набросками их первого дуэта, Дима уснул на удивление быстро. Маша, устроившись рядом, долго смотрела на его профиль — в лунном свете он казался еще более изможденным, почти бесплотным. Она осторожно поправила одеяло, стараясь не задеть его острые плечи, и сама погрузилась в зыбкую дремоту.

Мир рухнул внезапно, около трех часов ночи.

Маша проснулась от того, что кровать под ней мелко вибрировала. Сначала она подумала, что это озноб, но, открыв глаза, увидела Диму. Он не просто дрожал — его тело сотрясали судороги, а из горла вырывался сдавленный, свистящий звук, похожий на скулеж раненого зверя.

– Дима? Дима, ты слышишь меня? – Маша мгновенно щелкнула выключателем ночника.

Свет залил комнату тусклым медовым сиянием, и то, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар. Дима лежал, согнувшись в три погибели, подтянув худые колени к самому подбородку. Его пальцы, длинные и тонкие, мертвой хваткой вцепились в область эпигастрия, сминая серую ткань футболки. Лицо было белым, как мел, а на лбу крупными каплями выступил холодный пот.

– Больно… Господи, как же больно… – прохрипел он, не открывая глаз.

– Сейчас, родной, сейчас, я принесу лекарство, – Маша попыталась встать, но Дима вдруг резко дернулся, и из его глаз брызнули слезы.

Это не был просто приступ физической боли. Это был предел. Месяцы депрессии, недоедания и бесконечного самокопания прорвались наружу сокрушительной лавиной. Дима вдруг зарыдал — громко, навзрыд, как плачут только те, кто слишком долго пытался быть сильным. Он обхватил себя руками, буквально сворачиваясь в узел от невыносимых спазмов в животе.

– Я больше не могу! – закричал он, и этот крик, полный отчаяния, эхом отозвался в пустых коридорах дома. – Слышишь? Я не могу! Почему он не отпускает? Почему меня всё время режут изнутри?

– Дима, тише, посмотри на меня, – Маша присела перед ним на колени прямо на кровати, игнорируя резкую боль в собственной спине, которая всегда напоминала о себе при резких движениях.

– Уходи! – он забился в истерике, его глаза, обычно полные мудрости и глубины, сейчас были дикими, расфокусированными. – Посмотри на меня! Я развалина! Я никчемный мешок костей! Зачем тебе это? Тебе тридцать, ты красавица, а ты возишься с трупом! Уходи, Маша, не смотри на это позорище!

Он снова согнулся, уткнувшись лбом в матрас. Истерика накрыла его с головой. Заикаясь и захлебываясь слезами, он продолжал выкрикивать бессвязные слова о своей бесполезности, о том, что его тело предает его каждую ночь, и что он ненавидит этот «больной животик», который сделал его заложником собственной слабости.

Маша не ушла. Она знала, что сейчас его слова — это не он сам, это говорит его измученная душа через больную плоть. Она действовала инстинктивно, так, как подсказывало ей её сердце Девы, привыкшее к заботе и порядку.

– Никуда я не уйду, Билан, – твердо произнесла она, хотя её собственный голос дрожал от подступающих слез.

Она решительно потянула его на себя, заставляя распрямиться хотя бы наполовину. Несмотря на его сопротивление, она крепко обняла его, прижимая его голову к своей груди. Дима был таким легким, таким хрупким, что ей казалось, будто она держит в руках птицу с перебитым крылом. Его вес — едва ли пятьдесят семь килограммов — ощущался сейчас особенно остро.

– Пусти… мне больно… – всхлипывал он, но уже не так яростно.

– Тсс… я здесь. Я никуда не денусь, – шептала она, покрывая его мокрый от слез лоб и виски нежными поцелуями. – Плачь, если надо. Кричи. Но я буду держать тебя.

Она запустила одну руку под его футболку. Кожа была ледяной и влажной, а мышцы живота — твердыми, как камень, сведенными жестоким спазмом. Маша начала медленно, теплыми пальцами поглаживать этот «больной животик», совершая круговые движения, которые когда-то показывал ей врач.

– Вот так… выдыхай, Дима. Выдыхай боль в мои ладони. Я заберу её, слышишь? Отдай её мне.

– Она не уходит… Маш, там как будто битое стекло вращается… – он замер, уткнувшись носом в её шею, и его тело продолжало содрогаться от редких всхлипов.

– Уйдет. Мы её прогоним, – она продолжала гладить его, сантиметр за сантиметром успокаивая взбунтовавшиеся нервные окончания. – Ты мой сильный Козерог. Ты просто очень устал нести этот мир на плечах. Позволь мне сегодня побыть твоим миром.

Дима постепенно начал затихать. Ритм его сердца, бившегося до этого как сумасшедший метроном, замедлился. Он перестал вырываться и, наоборот, вцепился в её домашнюю кофту, словно она была единственным плотом в бушующем океане.

– Прости меня… – прошептал он через несколько минут, когда истерика окончательно сменилась тяжелым бессилием. – Я наговорил лишнего. Я не хочу, чтобы ты уходила. Я просто… я испугался, что ты увидишь, какой я на самом деле.

– А какой ты на самом деле? – Маша отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в его карие глаза, в которых еще дрожали остатки слез. – Ты живой, Дима. Ты чувствующий. Ты человек, которому больно. И в этом нет никакого позора.

– Я должен быть кумиром, – он горько усмехнулся, и эта усмешка на его исхудавшем лице выглядела болезненно. – А я даже ужин переварить не могу без истерики. Пятьдесят семь килограммов позора.

– Перестань, – она прижала палец к его губам. – Для меня ты не кумир. Для меня ты — Дима. Человек, который пишет гениальную музыку и который любит меня. Твой вес не определяет твою ценность. Твоя болезнь — это просто временная остановка, а не финал.

Маша снова прижалась к нему, продолжая мягко массировать его живот. Она чувствовала, как под её ладонью постепенно расслабляется напряженная плоть. Спазм отступал, оставляя после себя лишь тупую, ноющую пустоту.

– Тебе легче? – спросила она, целуя его в щеку.

– Да… – он глубоко вздохнул, и на этот раз вдох не отозвался резью. – Твои руки… они волшебные. Как будто ты вытягиваешь всю черноту.

– Это не магия, – улыбнулась она, убирая прядь волос с его лба. – Это просто я очень сильно тебя люблю. И я не дам тебе утонуть в этом болоте. Мы завтра же пересмотрим твое меню, добавим те отвары, о которых я говорила. И никакого кофе, Билан. Даже не смотри в сторону кофемашины.

– Слушаюсь, – он попытался улыбнуться, и в уголках его глаз впервые за ночь появились теплые лучики. – Маш, а ты? Твоя спина… я же видел, как ты морщилась, когда меня поднимала.

– Моя спина в порядке, – соврала она, хотя поясницу ломило нещадно. – Моя вторая группа инвалидности научила меня одной важной вещи: боль можно приручить. Главное — не давать ей власти над своим разумом.

Они пролежали так еще долго. Ночной шторм утих, оставив после себя лишь легкую зыбь. Дима лежал, положив голову на плечо Маши, а она продолжала поглаживать его по спине и животу, нашептывая какие-то ласковые глупости, которые обычно говорят детям. Но именно это сейчас и было нужно — безусловное принятие и тепло.

– Знаешь, – тихо заговорил Дима, глядя в окно, где небо начало едва заметно светлеть, – я ведь часто думаю о том, почему мы встретились именно сейчас. Когда я в таком разобранном состоянии.

– Наверное, потому, что в разобранном состоянии мы лучше всего видим свет друг друга, – ответила Маша. – Когда у тебя всё идеально, тебе никто не нужен. А когда ты разбит на куски, тебе нужен кто-то, кто поможет собрать этот пазл заново. Но только в новой, еще более красивой форме.

– Ты мой самый красивый пазл, – он потянулся к ней и коснулся её губ легким, почти невесомым поцелуем. – Спасибо, что не испугалась.

– Я Дева, Дима. Мы не пугаемся трудностей, мы составляем план по их устранению, – она шутливо щелкнула его по носу. – И первый пункт плана на сегодня — поспать хотя бы пару часов без кошмаров.

– Полежи со мной? Не уходи в кресло, – попросил он, и в его голосе снова промелькнула та ранимость, которая так трогала её сердце.

– Я никуда не уйду, – она устроилась поудобнее, позволяя ему обнять себя.

Дима прижался к ней всем телом. Он чувствовал её запах — смесь лаванды и чего-то уютного, домашнего. Боль окончательно ушла, сменившись приятной тяжестью в мышцах. Его депрессивный туман, который еще час назад казался непроглядным, немного рассеялся, пропуская первые лучи надежды.

– Семьдесят килограммов, – пробормотал он, засыпая.

– Что? – не поняла Маша.

– Моя цель. Я хочу весить семьдесят килограммов к твоему следующему дню рождения. Чтобы я мог поднять тебя на руки и не бояться, что мы оба упадем.

Маша почувствовала, как к горлу подступил комок. Она крепче прижала его к себе, слушая его ровное, спокойное дыхание.

– Мы дойдем до этой цифры, Дима. Грамм за граммом. Песня за песней.

За окном окончательно рассвело. Первый солнечный луч робко заглянул в комнату, отразившись в синих глазах Маши. Она не спала — она охраняла его покой, глядя, как мирно спит человек, которого она выбрала вопреки всем прогнозам и здравому смыслу.

Она знала, что впереди еще будут срывы. Будут дни, когда Дима снова закроется в себе, и ночи, когда «животик» снова напомнит о себе резкой болью. Будут обследования, диеты и долгие разговоры с психологами. Но она также знала, что теперь они не одни.

Разница в тринадцать лет казалась сейчас такой несущественной. В тридцать Маша чувствовала себя достаточно мудрой, чтобы стать опорой для сорокачетырехлетнего мужчины, который в душе оставался ранимым подростком, ищущим любви. А Дима, несмотря на всю свою усталость, находил в себе силы тянуться к этому свету.

– Спи, мой ночной хулиган, – прошептала она, закрывая глаза. – Твоя музыка еще не вся спета.

В эту минуту в загородном доме царила полная гармония. Две израненные души нашли друг друга в резонансе боли, чтобы вместе создать симфонию исцеления. И никакая депрессия, никакие спазмы и никакой страх не могли разрушить этот хрупкий, но такой настоящий стеклянный замок их любви.

Утро обещало быть добрым. На кухне ждала овсянка на воде, в блокноте — недописанные строки дуэта, а в сердцах — твердая уверенность в том, что завтрашний день обязательно наступит. И в этом завтрашнем дне Дима Билан обязательно улыбнется — не для камер, не для фанатов, а просто так, глядя в синие, как небо, глаза своей Маши.

Потому что любовь — это когда ты гладишь больной живот любимого человека и веришь в него больше, чем он сам верит в себя. И эта вера способна творить чудеса, которые не под силу ни одной медицине в мире.