ЗЛЫЕ гномы и 13 карт с ушастиком и баребухами федора
Экстаз разлагающейся вечности
Пустота больше не была белой. Она пропиталась густым, тяжелым маревом, в котором смешались запахи серы, пота и того самого «дара», что Федор преподнес своим творениям. Воздух стал плотным, как кисель, и каждое движение в нем отдавалось вибрацией по натянутым нервам реальности. Федор лежал на спине, раскинув руки, словно распятый на невидимом кресте собственной низости. Его глаза были широко открыты, но зрачки закатились, оставляя лишь мутные белки, отражающие безумие, творящееся вокруг.
– Это не просто материя, – прохрипел Куромаку, чьи очки окончательно треснули, но он даже не заметил этого. – Это квинтэссенция авторского замысла. На двести процентов больше смысла, чем во всех наших диалогах о судьбе.
Он снова приник к источнику, отталкивая локтем Данте. Философ, обычно спокойный и рассудительный, сейчас напоминал голодного зверя. Его красные волосы слиплись, а на губах застыла гримаса первобытного восторга.
– Истинное просветление приходит не через медитацию, – прошептал Данте, облизывая пальцы, перепачканные в священных нечистотах. – Оно приходит через полное слияние с грязью Создателя. Цветок лотоса растет из ила, а мы... мы растем из этого.
В нескольких метрах от них разворачивалась сцена еще более яростная. Лыткин и Ануфриев превратились в единый клубок из конечностей и сдавленных стонов. Их поцелуй перерос в нечто, граничащее с каннибализмом. Ануфриев с силой впился зубами в нижнюю губу Лыткина, чувствуя вкус металлической крови, который смешивался с общим ароматом распада.
– Ты чувствуешь это? – прорычал Ануфриев, отрываясь лишь на миллиметр, чтобы его горячее дыхание обожгло лицо партнера. – Весь этот мир — помойка, и мы в ней — короли!
– Грызи меня, – выдохнул Лыткин, его глаза горели лихорадочным блеском. – Вырывай из меня всё, что осталось от человека. Здесь нет правил, Ануфриев. Только этот вкус и твоя ненависть.
Они снова столкнулись, и звук их засоса перекрыл даже жадное чавканье клонов. Лыткин запустил пальцы в волосы Ануфриева, оттягивая его голову назад, но тот лишь сильнее прижался, сминая одежду и впиваясь коленями в холодный пол пустоты.
Аластор, наблюдавший за этим со стороны, изящно поправил свой монокль. Его тень на стене (которой не существовало, но которая всё равно была там) извивалась, повторяя движения Лыткина и Ануфриева. Радио-демон издал короткий смешок, похожий на помехи при поиске волны.
– О, какое восхитительное зрелище! – воскликнул он, обращаясь к Чарли, которая сидела на коленях рядом с Зонтиком, пребывая в состоянии полного транса. – Дорогая, смотри, как рушатся барьеры! Это лучшее шоу, которое я видел со времен великой депрессии. Даже в аду грешники сохраняют каплю достоинства, но здесь... здесь истинная свобода!
Чарли не ответила. Она медленно, словно во сне, протянула руку и коснулась спины Федора, где еще остались следы его «причастия». Ее пальцы дрожали.
– Это... это тоже часть искупления? – прошептала она, и слеза скатилась по ее щеке, смешиваясь с грязью. – Если мы примем его целиком, станем ли мы чище?
– Безусловно, принцесса, – Аластор опустился рядом, его длинные пальцы с острыми когтями нежно, но властно отодвинули Зонтика. – Чтобы вознестись, нужно сначала достичь самого дна. А глубже этого дна уже ничего нет.
Зонтик, отброшенный в сторону, не сопротивлялся. Он свернулся калачиком, всхлипывая и облизывая губы. Его голубые волосы разметались по полу, и он выглядел как сломанная кукла.
– Так тепло... – бормотал он. – Создатель внутри меня... теперь я никогда не буду одинок...
Вару, который до этого момента действовал с холодной решимостью, вдруг вскочил на ноги. Его зеленые очки были забрызганы, а лицо искажено экстазом. Он начал громко хохотать, указывая пальцем на Пика, который всё еще пытался выжать из ситуации максимум.
– Смотрите на него! – кричал Вару. – Великий лидер, гроза пустоты, а теперь — просто пес у ног Создателя! Пик, как тебе на вкус свобода? Горчит или отдает дерьмом?
Пик медленно поднял голову. Его взгляд был тяжелым, как свинец. Он не вытирал рот.
– Заткнись, Вару, – процедил он. – Ты делаешь то же самое. Мы все здесь — рабы его нутра. Но сегодня я впервые чувствую, что он принадлежит мне так же, как я принадлежал ему.
В этот момент Лыткин и Ануфриев сцепились в новой судороге. Ануфриев повалил Лыткина на спину, и их борьба-объятие переместилась ближе к Федору. Они не замечали никого вокруг. Для них существовало только это безумное переплетение языков и обжигающая ярость, которая находила выход в каждом укусе.
– Я убью тебя прямо здесь! – прохрипел Лыткин, запуская руку под рубашку Ануфриева и оставляя глубокие борозды ногтями на его коже.
– Сначала попробуй пережить этот поцелуй, – ответил Ануфриев, снова накрывая его губы своими.
Их зубы стучали друг о друга, изо рта вырывались нечленораздельные звуки, в которых смешались страсть и отвращение. Это был апофеоз их странной, извращенной связи, рожденной в тени великого «акта» Федора.
Федор вдруг дернулся. Его тело выгнулось дугой, и из горла вырвался долгий, хриплый стон, переходящий в крик. Все замерли. Даже Лыткин с Ануфриевым на секунду застыли, не разрывая, впрочем, своего контакта.
– Оно... оно продолжается! – взвизгнул Ромео, чье розовое одеяние превратилось в грязные лохмотья. – Создатель дает нам еще!
Это было сигналом к новому витку безумия. Те, кто уже насытился, снова бросились к Федору, расталкивая друг друга. Энджел Даст, используя все свои шесть рук, прокладывал себе путь сквозь толпу клонов.
– Эй, полегче, коротышки! – кричал он. – У меня метаболизм быстрее, мне нужно двойную порцию!
Ниффти проскользнула между ног Пика, ее единственный глаз горел нездоровым огнем.
– Грязь! Столько восхитительной, липкой грязи! – верещала она, хватая кусочки «дара» прямо с кожи Создателя. – Нужно всё очистить! Нужно всё съесть!
Федор снова закрыл глаза. Он перестал быть человеком, перестал быть автором. В этот миг он стал просто источником, бесконечным и бездонным колодцем, из которого черпали свои силы те, кого он когда-то выдумал.
Лыткин, чувствуя, как Ануфриев буквально всасывает его душу через этот бесконечный поцелуй, окончательно потерял связь с реальностью. Он притянул Ануфриева к себе так сильно, что, казалось, их кости сейчас срастутся.
– Мы — это и есть этот мир, – прошептал он в перерыве между ласками, которые больше походили на пытку. – Мы — его худшая часть. И поэтому мы будем жить вечно.
– До самого конца, – ответил Ануфриев, и его глаза, полные слез и безумия, встретились с глазами Лыткина. – До самой последней капли этого дерьма.
Они снова слились в засосе, пока вокруг них рушились остатки логики и здравого смысла. Аластор продолжал улыбаться, Куромаку продолжал вычислять «процент благодати», а Федор Нечитайло продолжал отдавать себя по частям, превращая пустоту в бесконечный, чавкающий и стонущий алтарь самого низменного поклонения.