ЗЛЫЕ гномы и 13 карт с ушастиком и баребухами федора
Апофеоз гниющего Эдема
Пустота окончательно утратила свои очертания, превратившись в вязкий кисель из плоти, испарений и извращенной воли Создателя. Законы физики, которые так тщетно пытался отстаивать Куромаку, рассыпались, как карточный домик под ураганом. Здесь, в эпицентре экзистенциального коллапса, время больше не текло по прямой — оно сворачивалось в кольца, подобно змее, пожирающей собственный хвост.
Лыткин и Ануфриев, чьи губы уже превратились в одну сплошную кровавую рану от бесконечного засоса, перешли ту черту, за которой заканчивается человеческое общение и начинается животное слияние. Одежда на них висела клочьями, обнажая бледную, покрытую испариной кожу.
– Я больше не могу... просто касаться тебя, – прохрипел Ануфриев, срывая остатки рубашки с плеч Лыткина. – Мне нужно выпотрошить тебя изнутри!
– Так сделай это! – взревел Лыткин, сбивая напарника с ног и наваливаясь сверху всем весом своего безумия. – Стань моей погибелью!
Их тела переплелись в яростном акте, который нельзя было назвать любовью. Это была судорожная попытка заполнить внутреннюю пустоту чужой болью и жаром. Звуки их соития — резкие, рваные, сопровождаемые хрустом суставов и глухими ударами о невидимую поверхность — резонировали с общим хаосом. Они впивались друг в друга ногтями, оставляя глубокие борозды, словно пытались докопаться до самой сути костей, до первородного страха.
Федор, наблюдавший за этим из своего состояния полураспада, вдруг почувствовал новый прилив сил. Его тело, казавшееся до этого опустошенным, внезапно обрело невероятную гибкость, доступную лишь существам из кошмаров или резиновым анимашкам.
– Вы думаете, это предел? – голос Создателя прозвучал неестественно звонко, перекрывая стоны Лыткина. – Я — альфа и омега этого гноища! Я сам себе и храм, и прихожанин!
С невероятным хрустом, от которого даже Аластор на мгновение перестал улыбаться, Федор сложился пополам. Его позвоночник изогнулся под немыслимым углом, а ноги взметнулись вверх, обвивая шею. С диким, утробным рычанием он подтянул нижнюю часть своего тела к лицу и, широко разинув рот, с неистовой жадностью засунул собственные яйца себе в глотку.
Его лицо побагровело, вены на лбу вздулись, готовые лопнуть, но в глазах застыло выражение абсолютного, завершенного триумфа. Он замкнул цикл. Он стал самодостаточным божеством, поглощающим собственную плодовитость в акте высшего эгоцентризма.
– Взгляните! – пропел Аластор, указывая тростью на свернувшегося в узел Создателя. – Вот она, истинная автономия! Никаких больше фанатов, никаких издателей, только вечное самообслуживание!
В это время Ромео, чей разум окончательно капитулировал перед лицом происходящего, нашел где-то среди обломков реальности старую, зазубренную бритву. Его глаза, обычно полные розовых грез, теперь отражали лишь пустоту и фанатичное желание «очиститься».
– Красота требует жертв... – бормотал седьмой клон, присаживаясь на корточки прямо посреди месива. – Я должен быть гладким для этого праздника... Я должен сиять!
Он спустил штаны и, не обращая внимания на дрожь в руках, начал с остервенением брить свой зад. Лезвие резало кожу, кровь смешивалась с пеной и грязью, но Ромео лишь блаженно улыбался, напевая обрывки любовных серенад.
– Еще немного... еще чуть-чуть нежности... – шептал он, пока алые струйки стекали по его бедрам.
В этот момент из пространственной складки, возникшей из-за критической массы бреда, выпала Помни. Ее шутовской наряд был помят, а огромные глаза выражали такой ужас, который не мог вместить в себя даже Цифровой Цирк. Она попыталась закричать, но звук застрял у нее в горле, когда она увидела свернутого в кольцо Федора и совокупляющихся на кровавом полу Лыткина с Ануфриевым.
Ромео, заметив новую гостью, внезапно почувствовал, как его желудок скрутило от невыносимого сочетания экстаза и отвращения.
– О, милая... ты как раз вовремя к десерту, – прохрипел он.
Его лицо исказилось, и прежде чем Помни успела отползти, Ромео вырвало. Густая, разноцветная рвота, пахнущая дешевыми духами и желчью, хлынула прямо в трусы перепуганной шутихи. Помни забилась в истерике, пытаясь вырваться, но липкая субстанция сковала ее движения, приклеивая ткань к телу.
– Нет... нет, пожалуйста! – рыдала она, закрывая лицо руками.
Но Ромео уже не контролировал себя. Вид испачканной, униженной фигурки вызвал в нем новый всплеск извращенного вожделения. Он отбросил бритву и, подобно гигантскому розовому слизню, пополз к ней.
– Ты такая... аутентичная в этом наряде, – прошептал он, хватая ее за лодыжки.
Не обращая внимания на ее крики и запах рвоты, он приник лицом к ее промежности. Его язык, жадный и не знающий брезгливости, начал методично и неистово вылизывать ее, смешивая остатки желудочного сока с ее естественной влагой страха.
– Это и есть любовь! – кричал он между движениями языка. – Истинная, неприкрытая, грязная любовь!
Лыткин, находившийся в этот момент на пике своего соития с Ануфриевым, вцепился в плечи партнера так сильно, что его ногти вошли под кожу.
– Смотри на них! – выдохнул он в ухо Ануфриеву. – Весь мир превращается в одну большую лужу выделений! Мы тонем в этом, и мне это нравится!
Ануфриев ответил ему гортанным рыком, толкаясь вперед с удвоенной силой. Их тела, покрытые потом, кровью и грязью, слились в однородную массу, в которой уже невозможно было разобрать, где заканчивается один и начинается другой.
Федор, всё еще удерживая свои яйца во рту, начал издавать странные, булькающие звуки. Его тело начало вибрировать, передавая дрожь всему Карточному Миру. Зонтик и Габриэль, сидевшие неподалеку, начали медленно раскачиваться в такт этой вибрации, их лица были пустыми, как чистые листы бумаги.
– Мы все — часть одного большого процесса, – произнес Куромаку, который теперь просто сидел в луже рвоты Ромео, рисуя на полу непонятные формулы пальцем. – Математическая вероятность выживания разума в этих условиях стремится к абсолютному нулю. И это... логично.
Аластор подошел к Помни и Ромео, с интересом наблюдая за процессом.
– Дорогуша, ты выглядишь просто восхитительно! – обратился он к рыдающей шутихе. – Такой перформанс не постыдился бы устроить сам Люцифер. Ромео, продолжай, у тебя отличная техника, хотя с ритмом стоит поработать.
Энджел Даст, наблюдая за всем этим, лишь присвистнул.
– Черт, ребята, я думал, что видел всё. Но самоотсос Создателя и бритье задницы под аккомпанемент рвоты — это даже для меня перебор. Хотя... – он прищурился, глядя на Лыткина и Ануфриева. – Эй, парни, у вас там еще есть место для третьего?
Но те не слышали его. Они были заняты своим маленьким адом, своим персональным концом света, который происходил здесь и сейчас.
Пустота начала сжиматься. Стены реальности, если они вообще существовали, начали медленно сходиться к центру, где Федор Нечитайло, символ авторской власти, продолжал душить сам себя собственной плотью. Ромео, захлебываясь в криках Помни и собственном восторге, продолжал свой лингвистический марафон, а Лыткин с Ануфриевым достигли той точки, где боль окончательно превратилась в блаженство.
Это был финал. Не величественный и героический, а зловонный, липкий и бесконечно жалкий. Но в этом уродстве была своя завершенность. Мир, созданный из фантазий, умирал в экстазе самых низменных потребностей, и некому было его спасти, да и никто не хотел спасения.
– Конец близок, – прошептал Данте, закрывая глаза. – И он пахнет именно так, как мы заслужили.
Федор сделал последний, судорожный глоток самого себя, и реальность окончательно лопнула, погружая всех участников этого безумного пира в безмолвную, черную пучину, где не было ни карт, ни отелей, ни цирков — только вечное, неразрывное эхо чавканья и стонов.