← Назад к обзору

Знры Зеыдпв

Бездна общего владения

В спальне повисла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Хёнджина. Он чувствовал себя насекомым, пришпиленным к бархатной подложке энтомологической коллекции. Руки Чана, сжимающие его запястья, казались железными оковами, а вес Чанбина, придавившего его ноги, лишал последней надежды на побег.

– Ну же, Чанбин, – повторил Минхо, и в его голосе прорезались нотки опасного нетерпения. – Я же вижу, как у тебя руки дрожат. Ты ведь мечтал об этом с того самого дня, как узнал, что Хёнджин может понести.

Чанбин не ответил, но его прикосновения стали смелее. Его ладонь, грубая и горячая, медленно поползла вверх по внутренней стороне бедра Хёнджина, сминая нежную кожу. Хёнджин зажмурился, из-под его ресниц выкатились две крупные слезы, стекая к ушам.

– Открой глаза, – приказал Минхо, наклоняясь так низко, что Хёнджин почувствовал запах дорогого коньяка и ярости. – Смотри, как тебя оценивают. Смотри, как другие мужчины хотят войти в тебя, пока я позволяю.

Хёнджин послушно распахнул глаза. Мир расплывался, но он четко видел лицо Чанбина — сосредоточенное, с потемневшими от вожделения глазами.

– Он такой мягкий, – прошептал Чанбин, почти благоговейно касаясь самого центра естества Хёнджина. – Минхо, ты уверен? Ты ведь никогда не позволял касаться его так глубоко.

– Сегодня правила изменились, – Минхо усмехнулся, выпрямляясь и наблюдая за сценой свысока. – Он сегодня — общее достояние. Я хочу, чтобы он понял: без моей защиты он просто кусок мяса, который пустят по кругу и выбросят.

Чан, удерживающий руки Хёнджина, наклонился вперед, его лицо оказалось в сантиметрах от лица младшего.

– Ты слышишь, что говорит твой папочка? – Чан обдал его жарким дыханием. – Ты понимаешь, что сейчас произойдет?

– Да... господин Чан... – выдохнул Хёнджин, его голос сорвался на хрип. – Пожалуйста... папочка, не оставляй меня им...

– О, я никуда не ухожу, малыш, – Минхо провёл тыльной стороной ладони по его щеке. – Я буду смотреть. Я буду руководить каждым их движением. Чанбин, начинай. Я хочу видеть, как он будет принимать тебя, зная, что я стою рядом.

Чанбин не заставил себя ждать. Он быстро избавился от лишней одежды, не выпуская ног Хёнджина из своего захвата. Хёнджин почувствовал, как его тело инстинктивно пытается сжаться, закрыться, но Чанбин лишь сильнее развел его бедра, фиксируя их своими локтями.

– Расслабься, шлюшка, – прорычал Минхо, заметив сопротивление. – Если ты сейчас порвешься, винить будешь только себя.

Когда Чанбин вошел в него, Хёнджин выгнулся дугой, насколько позволяли чужие руки. Это было иначе, чем с Минхо. В этом не было привычного ритма власти, к которому он адаптировался годами. Это было вторжение чужака, нарушающее целостность его маленького, закрытого мира.

– Ах... нет... – Хёнджин забился в руках Чана, его голова моталась из стороны в сторону. – Папочка! Слишком... больно!

– Терпи, – голос Минхо был холоден как лед. – Ты должен привыкать к разным объемам. Твоя матка должна быть готова ко всему. Чанбин, не останавливайся. Глубже.

Чанбин двигался резко, почти грубо, его дыхание стало тяжелым и хриплым. Он впился пальцами в талию Хёнджина, оставляя багровые следы на фарфоровой коже. Чан сверху наблюдал за этим с жадным интересом, его хватка на запястьях Хёнджина стала почти болезненной.

– Он такой узкий, – пробормотал Чанбин, задыхаясь. – Минхо, это невероятно.

– Я знаю, – Минхо подошел к изголовью кровати и, бесцеремонно отодвинув голову Чана, схватил Хёнджина за подбородок. – Смотри на меня, дрянь. Ты чувствуешь его? Чувствуешь, как он топчет то, что принадлежит мне?

– Да... папочка... чувствую... – Хёнджин захлебывался слезами и стонами. – Прости меня... пожалуйста...

– За что ты просишь прощения? – Минхо впился ногтями в его кожу. – За то, что ты такая податливая? За то, что твоё тело создано для того, чтобы в нем кончали?

В этот момент Чанбин, не выдержав напряжения, содрогнулся и замер, до предела заполняя Хёнджина. Младший вскрикнул, чувствуя чужое тепло внутри себя — тепло, которое не должно было там находиться. Это казалось осквернением, предательством их с Минхо связи, но сам Минхо выглядел удовлетворенным.

– Теперь ты, Чан, – скомандовал Минхо, отпуская лицо Хёнджина. – Чанбин, поменяйся с ним местами. Держи его теперь ты.

Пересменка заняла секунды, но для Хёнджина они показались вечностью. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как внутри всё пульсирует от недавнего вторжения. Чанбин теперь сжимал его руки, глядя на него с какой-то странной смесью вины и торжества.

Чан не был так тороплив, как Чанбин. Он навис над Хёнджином, медленно покрывая его грудь и шею укусами.

– Ты ведь знаешь, Хёнджин, что мы с Чанбином давно хотели этого, – прошептал Чан ему в ухо. – Минхо просто наконец-то позволил нам взять то, что он так долго прятал.

– Я не... я не вещь... – попытался возразить Хёнджин, но Чан лишь рассмеялся, перекрывая его губы грубым поцелуем.

– Для нас ты именно вещь, – отрезал Минхо, стоя у изножья. – Самая дорогая и красивая вещь в этом мире. Чан, не тяни время. Я хочу, чтобы он был полностью использован до того, как я возьму его сам.

Второй раунд был еще тяжелее. Чан был крупнее, его движения были более властными и сокрушительными. Хёнджин чувствовал, как его сознание начинает плыть. Он перестал понимать, где чьи руки, где чье дыхание. Всё превратилось в бесконечный поток боли и странного, вывернутого наизнанку экстаза. Он был переполнен, раздавлен, уничтожен как личность, превращен в чистую функцию.

– Посмотри на него, Минхо, – Чанбин, удерживающий руки Хёнджина, кивнул на его живот. – Он уже весь дрожит. Кажется, он на пределе.

– Он выдержит, – Минхо подошел вплотную к Чану, который продолжал свои толчки. – Он создан выдерживать. Хёнджин, скажи им, кто твой хозяин.

– Ты... ты мой хозяин... папочка... – прохрипел Хёнджин, его глаза закатились.

– Громче! – приказал Минхо, и в этот момент Чан, приглушенно рыкнув, закончил внутри него.

Хёнджин обмяк. Если бы его не держали, он бы просто сполз на пол бесформенной кучей. Но друзья Минхо не спешили его отпускать. Они смотрели на дело своих рук с мрачным удовлетворением.

– Ну что, натешились? – Минхо обвел взглядом своих партнеров. – Теперь оставьте нас. Убирайтесь.

Чан и Чанбин, не говоря ни слова, начали одеваться. В их движениях была какая-то поспешность, словно они сами испугались того, что только что совершили. Они вышли из комнаты, даже не оглянувшись на Хёнджина, который продолжал лежать в той же позе, в которой его распяли.

Дверь квартиры захлопнулась. В спальне воцарилась тишина, прерываемая лишь всхлипами Хёнджина.

Минхо медленно подошел к кровати. Он сел на край, глядя на дрожащее тело своего подопечного. В его взгляде уже не было той безумной ярости, осталась лишь холодная, расчетливая нежность.

– Моя маленькая, грязная шлюшка, – прошептал он, проводя ладонью по животу Хёнджина, который был покрыт следами недавнего насилия. – Ты видишь, что происходит, когда папочка злится? Ты видишь, как легко тебя могут использовать другие?

Хёнджин попытался свести ноги, но мышцы не слушались его. Он лишь жалобно застонал, закрывая лицо руками.

– Не прячься от меня, – Минхо убрал его руки от лица. – Теперь ты полон ими. Ты чувствуешь их внутри себя?

– Да... – всхлипнул Хёнджин. – Это ужасно... папочка, зачем ты это сделал?

– Чтобы ты помнил, – Минхо начал медленно раздеваться. – Чтобы ты никогда не забывал, что твоя безопасность, твоя жизнь и твое достоинство принадлежат только мне. Я могу дать тебе всё, а могу отдать тебя на растерзание. Ты понял урок?

– Понял... я всё понял... – Хёнджин потянулся к нему, ища защиты у того самого человека, который только что его предал.

Минхо навис над ним. Его взгляд был темным, непроницаемым.

– Теперь я очищу тебя, – сказал он, и в его голосе прозвучала та самая собственническая нотка, которая всегда заставляла сердце Хёнджина биться чаще. – Я вытесню их из тебя. Ты будешь принадлежать только мне, как и должно быть.

Он вошел в него без прелюдий, резко и глубоко, заставляя Хёнджина снова вскрикнуть от боли, смешанной с облегчением. Это был Минхо. Его ритм, его запах, его власть. Несмотря на всё, что произошло, Хёнджин чувствовал, что наконец-то возвращается домой.

– Ты мой сосуд, Хёнджин, – чеканил Минхо с каждым движением. – Ты — моя земля, в которую я бросаю семя. И если я захочу, чтобы эту землю топтали другие — ты будешь стоять и терпеть. Потому что в конце дня я всё равно приду и заберу своё.

Хёнджин обхватил его шею руками, впиваясь ногтями в плечи. Он плакал, но в этих слезах уже не было только боли. Это был катарсис. Он принимал свою судьбу, свою роль, свою клетку. Если ценой того, чтобы быть рядом с Минхо, было это публичное унижение, он готов был платить.

Когда Минхо наконец закончил, он не отстранился. Он остался лежать на Хёнджине, придавливая его своим весом, словно ставя окончательную печать владения.

– Завтра ты не выйдешь из этой комнаты, – прошептал Минхо ему в ухо. – Ты будешь лежать здесь и ждать, пока я не разрешу тебе встать. Ты должен впитать в себя всё, что сегодня получил. Ты понимаешь, о чем я?

– Да, папочка, – Хёнджин уткнулся носом в его плечо. – Я буду ждать.

Минхо поднялся, накинул халат и подошел к окну. Он смотрел на ночной город, и на его губах играла едва заметная улыбка. Он знал, что сегодня он окончательно сломал в Хёнджине последние остатки самостоятельности. Теперь этот мальчик был не просто его любовником или игрушкой. Он стал частью его самого, его продолжением, его живым инкубатором.

– Иди в душ, – бросил Минхо, не оборачиваясь. – Но не смей вымывать то, что внутри. Я хочу, чтобы ты носил это в себе как можно дольше.

Хёнджин с трудом поднялся с кровати. Его ноги подкашивались, всё тело болело, но он послушно побрел в ванную. Он встал под струи воды, не используя мыло, просто позволяя воде стекать по коже. Он смотрел на свои отражения в кафельных плитках и видел там существо, у которого больше не было имени, только функция.

Вернувшись в спальню, он обнаружил, что Минхо уже лежит в постели, читая что-то в планшете. Хёнджин осторожно примостился с краю, боясь потревожить хозяина.

– Ближе, – скомандовал Минхо, не отрываясь от экрана.

Хёнджин придвинулся, прижимаясь к его боку. Минхо обнял его одной рукой, притягивая к себе.

– Ты сегодня был очень полезной шлюшкой, – сказал он почти ласково. – Чан и Чанбин подпишут контракт на моих условиях. Ты даже не представляешь, сколько ты сегодня для меня заработал.

Хёнджин закрыл глаза. Значит, всё это было частью сделки. Его тело, его матка, его боль — всё это было лишь разменной монетой в играх больших людей. Но вместо того, чтобы почувствовать ненависть, он почувствовал странную гордость. Он был полезен. Он помог своему папочке.

– Я рад, что смог помочь, папочка, – прошептал он, засыпая.

Минхо отложил планшет и посмотрел на спящего Хёнджина. В лунном свете тот казался ангелом, случайно попавшим в ад. Минхо знал, что он чудовище. Он знал, что то, что он делает, выходит за рамки любых человеческих норм. Но он также знал, что никогда не отпустит Хёнджина.

Потому что в этом мире, полном фальши и предательства, только эта абсолютная, выжженная дотла преданность имела для него значение. И если для того, чтобы удержать её, нужно было превратить жизнь Хёнджина в бесконечный кошмар — он сделает это, не задумываясь.

Утро обещало быть тихим, но Хёнджин знал: клетка захлопнулась навсегда. И самое страшное было в том, что он сам выбросил ключ.