А что если?!
Волки в подвале Ипатьева
Тишина в зале стала осязаемой, почти болезненной. Даже Моцарт перестал напевать, а Горшенёв, только что открывший очередную банку пива, замер, не донеся её до губ. На экране возникли титры, написанные строгим, рубленым шрифтом на фоне серого уральского неба: «Екатеринбург. Июль 1918 года».
Николай II почувствовал, как рука Александры Фёдоровны впилась в его ладонь. Её пальцы были ледяными. Великие княжны прижались друг к другу, а цесаревич Алексей, чьё лицо в этом странном месте обрело здоровый румянец, вдруг побледнел, узнав очертания дома, ставшего их тюрьмой.
– Папа, это же... – прошептала Мария, но голос её пресёкся.
– Смотрите, – коротко бросил Максим, и его фиолетовые глаза сверкнули во тьме ложи. – Это нить, которую никто не ждал. Вмешательство извне, из времени, где война стала искусством невидимых.
Экран погрузился в ночную тьму. Зрители увидели окрестности дома Ипатьева. Часовые на постах выглядели расслабленными, они переговаривались, курили, не подозревая, что тени вокруг них начали оживать.
Внезапно картинка сменилась на вид через прибор ночного видения – всё стало фосфоресцирующе-зелёным. Из лесополосы бесшумно выросли фигуры. Они не были похожи на солдат той эпохи: обвешанные странным снаряжением, в масках, с укороченными автоматами, оснащёнными глушителями. На плечах у каждого красовалась нашивка – оскаленная волчья морда на фоне биологической опасности.
– Это кто такие? – Жуков подался вперёд, профессионально оценивая их движения. – Двигаются как тени. Никакого лязга, никакой суеты.
– Отряд специального назначения «Чумные Волки», – пояснил Максим. – Элита из альтернативного двадцать первого века. Они не должны были здесь быть, но ткань реальности прорвалась, и они решили, что не могут уйти, не исправив эту несправедливость.
На экране началось то, что Сталин позже назовёт «хирургической операцией». Один из «Волков» вскинул руку, и часовой на вышке просто обмяк, сражённый бесшумным выстрелом в шею. Ни вскрика, ни шума падения – второй боец подхватил тело ещё в воздухе.
– Работают чисто, – пробормотал Берия, поправляя пенсне. – Лаврентий бы оценил такую исполнительность.
– Это не просто солдаты, – Рузвельт с интересом наблюдал за экраном. – Посмотрите на их жесты. Они общаются без слов. Идеальная синхронизация.
Внутри дома Ипатьева царила гнетущая атмосфера ожидания расправы. Юровский уже проверял наганы, а в подвале начали расставлять стулья. Зрители в зале затаили дыхание. Александра Фёдоровна закрыла глаза, но Николай, напротив, смотрел, не мигая, словно пытаясь выжечь эту картину в памяти.
– Сейчас начнётся... – выдохнул Горшок, забыв про всё на свете. – Давай, мужики, вломите им!
Дверь в подвал не скрипнула – её просто не стало. Ослепительная вспышка светошумовой гранаты заставила зрителей в первом ряду зажмуриться, а на экране в это время разверзся ад для расстрельной команды. «Волки» ворвались внутрь, как демоны из стали и кевлара.
Бесшумные очереди «Валтов» и «Вересков» шили воздух. Юровский не успел даже поднять руку – три пули легли ему точно в лоб, превратив лицо в кровавое месиво. Остальные чекисты падали, не успев осознать, что смерть пришла не из их времени.
– Ого! – Гагарин не удержался и вскочил с места. – Вот это скорость!
В подвале повисла тишина, нарушаемая только шипением дымовых шашек. Командир отряда, высокий боец с позывным «Вожак», шагнул к ошеломлённой царской семье. Он сорвал маску, явив лицо, иссечённое шрамами, но с глазами, полными странного, почтительного сострадания.
– Ваше Величество, – голос его, искажённый динамиком шлема, звучал как гром. – У нас мало времени. Мы здесь, чтобы вывести вас. Пожалуйста, следуйте за моими людьми и не задавайте вопросов.
На экране Николай, выглядевший совершенно потерянным, машинально кивнул и подхватил на руки Алексея.
– Кто вы? – спросил экранный царь, глядя на футуристическое оружие бойца.
– Мы – те, кто помнит, – коротко ответил «Вожак». – Уходим!
– Боже мой... – Александра Фёдоровна в зале разрыдалась, прижимая платок к лицу. – Мы живы... они нас спасли...
– Смотрите, что они делают дальше! – воскликнул Черчилль. – Они же не просто уходят в лес!
На экране «Волки» развернули невероятную деятельность. Пока одна группа уводила Романовых к скрытым в лесу странным машинам – чёрным бронированным внедорожникам, которые ревели мощными моторами, – вторая группа осталась в доме.
– Они минируют здание? – прищурился Гитлер. – Нет, это не взрывчатка. Что это за приборы?
– Они стирают историю, – пояснил Максим. – Эти устройства генерируют поле, которое уничтожает любые органические следы и свидетельства их пребывания. Для тех, кто придёт сюда утром, дом Ипатьева будет пуст. Ни крови, ни тел, ни гильз. Просто исчезнувшая семья.
Внедорожники неслись по уральскому бездорожью так, словно под ними был идеальный автобан. Внутри машины Николай II рассматривал интерьер: светящиеся экраны, рации, мягкие кресла.
– Это карета дьявола? – спросил маленький Алексей на экране, трогая обивку сиденья.
– Нет, парень, – улыбнулся один из бойцов, снимая тяжёлый шлем. – Это просто техника. Мы отвезём вас туда, где вас не найдут ни красные, ни белые.
– И куда же? – спросил Сталин, прищурившись. – В Англию? К кузену Джорджу?
– Нет, Иосиф Виссарионович, – Максим покачал головой. – «Волки» знали, что Европа их не примет. Они отвезли их в закрытый город-бункер, построенный ими же в глубине сибирской тайги, используя технологии своего времени. Город, защищённый от внешнего мира не только стенами, но и маскировочными полями.
Экран показал удивительное зрелище. Среди непроходимых лесов, скрытый под куполом, который преломлял свет, делая город невидимым с воздуха, раскинулся оазис технологий. Там были теплицы с искусственным солнцем, библиотеки с книгами из будущего и медицинские центры, способные исцелить любые недуги.
Зрители увидели, как через месяц жизни в этом «городе теней» цесаревич Алексей начал ходить самостоятельно. Врачи «Волков», используя генную терапию, исправляли то, что веками мучило его предков.
– Они вылечили его... – Николай II в зале закрыл глаза, и по его щекам покатились слёзы. – Мой сын здоров...
– Но это же изоляция! – воскликнул Рузвельт. – Они заперты в золотой клетке!
– Не совсем, Франклин, – Максим указал на экран. – Смотрите внимательнее.
На экране Николай II сидел перед огромным монитором. «Вожак» обучал его пользоваться глобальной сетью данных. Царь читал историю своего собственного правления, читал о Гражданской войне, о ГУЛАГе, о Второй мировой. Его лицо менялось: от ужаса до глубокого, осознанного раскаяния.
– Они дали ему знание, – произнёс Митрополит Антоний. – Самое страшное и самое важное оружие.
– И что он сделал? – спросил Жуков. – Просто сидел в лесу, пока страна умывалась кровью?
– Нет, Георгий Константинович, – Максим улыбнулся. – Николай начал действовать. Не как монарх, но как символ. «Волки» обладали средствами связи, которые невозможно было перехватить. По всей России, в штабах белых и в советах красных, начали появляться радиограммы. Голос царя, который считался мёртвым, призывал к прекращению братоубийства.
Зрители увидели, как это повлияло на людей. В мире, где царь чудесным образом «вознёсся» и заговорил из ниоткуда, фанатизм начал уступать место суеверному страху и надежде. Николай не требовал возвращения трона. Он требовал мира и созыва Учредительного собрания под контролем «небесных воинов».
– Это же психологическая война высшего порядка, – прошептал Берия. – Использование религиозного мистицизма в сочетании с высокими технологиями.
На экране «Чумные Волки» наносили точечные удары по самым одиозным лидерам с обеих сторон – по тем, кто мешал миру. Бесшумные вертолёты появлялись из ниоткуда, забирали тиранов и исчезали. В стране воцарился странный, вооружённый мир.
– Смотрите, это же я! – вдруг выкрикнул Сталин, указывая на экран.
На экране молодой Коба стоял на площади в Царицыне, глядя в небо, где в лучах заката промелькнул серебристый силуэт вертолёта. С неба падали листовки с гербом Романовых и текстом новой программы национального примирения.
– Ты там выглядишь озадаченным, Сосо, – усмехнулся Жуков.
– Я там выгляжу человеком, который понял, что правила игры изменились навсегда, – отрезал Сталин.
Финал этой истории был ошеломляющим. 1925 год. Москва. Учредительное собрание. Николай II выходит на трибуну не в короне, а в простом сером френче. Рядом с ним стоят «Волки» – его личная гвардия, молчаливое напоминание о силе, пришедшей из будущего.
– Я не царь вам более, – говорит Николай с экрана, и его голос транслируется на всю страну через громкоговорители, установленные «Волками». – Я – лишь свидетель ваших бед. Мы построим новую Россию, где разум будет выше мести.
– Ну ни фига себе поворот! – Горшок хлопнул себя по коленям. – Это же... это же настоящий анархо-монархизм! Или как это назвать?
– Это называется «Шанс», Михаил, – мягко сказал Максим.
Экран медленно погас. В зале повисла тишина, которую не хотелось нарушать. Николай II сидел, обняв дочерей, и его лицо светилось тихой радостью. Пусть это был лишь альтернативный вариант, но знание того, что спасение было возможно, исцеляло его душу лучше всяких лекарств.
– Скажи, Максим, – Николай поднял голову, глядя в сторону ложи Смотрящего. – А те люди... «Волки»... почему они это сделали? Ведь они рисковали своим временем, своей реальностью.
Максим медленно вышел из тени. Его хвост плавно обвил ножку кресла.
– В их времени, государь, Россия была великой, но она всегда помнила ту рану – подвал дома Ипатьева. Для них это было личным делом. Они были солдатами, которые решили, что честь важнее приказов хроно-контроля. Они просто не могли позволить детям умереть.
– Я бы хотел пожать им руки, – просто сказал Гагарин. – Это настоящие герои.
– Вы их ещё увидите, – пообещал Максим. – В других историях. Но сейчас... не хотите ли вы обсудить увиденное за бокалом чего-нибудь крепкого? Иосиф Виссарионович, кажется, ваши ангелочки приготовили отличный грузинский коньяк.
Сталин поднялся, поправляя китель.
– Пожалуй. Нам есть о чём поговорить с Николаем Александровичем. Оказывается, у нас могли быть точки соприкосновения, если бы не... обстоятельства.
Гости начали выходить в вестибюль, где музыка сменилась на суровые, но величественные гимны, в которых угадывались мотивы «Боже, Царя храни», переложенные на современный лад.
Гитлер шёл последним, оглядываясь на пустой экран. Его лицо было бледным.
– Если бы Россия объединилась так рано... – прошептал он. – Если бы не было той смуты... Германия бы никогда не посмела...
– Именно, Адольф, – раздался голос Максима прямо у него над ухом. – В этом мире вы стали выдающимся архитектором, восстанавливающим Берлин после великого пожара, и получили за это высший орден Российской Империи.
Гитлер вздрогнул и быстро пошёл прочь, словно боясь, что эта мысль его уничтожит.
В вестибюле Горшенёв уже подсел к «Волкам» – точнее, к их голографическим изображениям, которые Максим вывел для антуража.
– Слышь, командир, – обращался он к «Вожаку». – А гитары у вас в будущем из чего делают? Из карбона? А звук... звук-то чистый?
Гагарин стоял у окна, которое выходило в бездну подпространства, и смотрел на проплывающие мимо искры миров.
– Знаешь, Максим, – сказал он, не оборачиваясь. – Я всегда думал, что космос – это предел. Но ты показал нам, что человеческое сердце и возможность выбора – это куда более глубокая бездна.
Смотрящий подошёл к нему и положил руку на плечо. Его фиолетовые глаза отражали бесконечность.
– Вы все – звёзды, Юрий. Просто иногда вам нужно немного темноты и правильный экран, чтобы увидеть свой собственный свет.
В вестибюле звенел смех, споры становились всё жарче, а ангелочки едва успевали подносить новые порции «крафтового» и коньяка. Одиночество Максима окончательно растворилось в этом хаосе великих личностей. Он знал, что впереди ещё много нитей: мир, где Тесла построил башню Ворденклиф и обеспечил планету бесплатной связью в 1910-м; мир, где Моцарт прожил сто лет и написал симфонию, способную останавливать войны; мир, где Горшенёв стал министром культуры и превратил театры в стадионы драйва.
Но сейчас он просто наслаждался моментом. Здесь, в его подпространстве, история больше не была тюрьмой. Она стала садом расходящихся тропок, и по каждой из них было интересно пройтись.
– Господин Смотрящий! – крикнул Пётр I, поднимая огромный кубок. – А покажи-ка нам теперь, что было бы, если бы я не в Голландию поехал, а в Китай! Говорят, там порох знатный и чай бодрит!
Максим рассмеялся, и его хвост весело дёрнулся.
– Всё будет, Пётр Алексеевич. Всё будет. Но сначала – танцы. Миша, зажигай!
И под сводами золочёного кинотеатра, под звёздным небом, которое видело рождение и смерть галактик, зазвучал бешеный ритм панк-рока, в который вплелись скрипки Моцарта и торжественные трубы имперского марша. Шоу продолжалось, и конца ему не было видно.