← Назад к обзору

А что если?!

Грач, убивший фашизм

В вестибюле кинотеатра пахло печёными яблоками с корицей и дорогим армянским коньяком. Маленькие ангелочки в пиджачках едва успевали подносить пепельницы Сталину и Черчиллю, которые, забыв о прежних распрях, увлечённо обсуждали достоинства табака, предоставленного Максимом.

– Ну что, господа, – раздался мягкий, вибрирующий голос Смотрящего.

Максим стоял на верхней ступени лестницы, ведущей в зал. Его фиолетовые глаза светились мягким светом, а чёрный пушистый хвост плавно описывал дугу.

– Мы посмотрели на то, как технологии меняют мир. Мы видели, как спасаются династии. Но что, если величайшее изменение в истории совершит не учёный и не спецназовец, а простой человек с добрым сердцем? Что, если одна спасённая душа изменит облик целого столетия?

– Опять сантименты? – буркнул Гитлер, нервно поправляя чёлку. Он всё ещё чувствовал себя неуютно под взглядами Сталина и Николая II.

– Не сантименты, Адольф, – Максим улыбнулся, обнажив острые клыки. – А воспитание. Прошу всех в зал.

Когда гости заняли свои места, экран не вспыхнул сразу. Вместо этого из динамиков полилась тихая, щемящая мелодия скрипки, переходящая в суровый, но величественный хор.

На экране возник серый, пропитанный туманом Линц конца девятнадцатого века. Холодный приют для сирот, где в углу, сжавшись в комок, сидел маленький мальчик с испуганными глазами.

– 1890-е годы, – прокомментировал Максим. – В вашей истории этот мальчик рос в атмосфере строгости и непонимания, что позже вылилось в ненависть. Но здесь... смотрите.

В ворота приюта вошёл человек. Он был одет в поношенное, но чистое пальто, а на его плече сидел ручной грач. Это был Иван Грачев, русский эмигрант, бежавший от царской охранки за свои радикальные, но глубоко гуманистические убеждения. Он был учителем, мечтателем и человеком, который верил, что в каждом ребёнке спит творец.

– Я возьму этого мальчика, – произнёс Грачев с экрана, указывая на маленького Адольфа. – У него глаза человека, который ищет свет, но видит только тени.

Зрители увидели, как менялась жизнь ребёнка. Вместо казарменной дисциплины – долгие прогулки по лесу, чтение Маркса, Кропоткина и Толстого под керосиновой лампой. Грачев не просто учил его теории классовой борьбы, он учил его состраданию.

– Пойми, Ади, – говорил Иван, поглаживая грача, который перепрыгнул на плечо мальчика. – Мир болен не потому, что в нём живут «не те» люди. Он болен, потому что одни люди решили, что они имеют право владеть жизнями других. Справедливость не имеет национальности.

– Боже, – прошептал Николай II. – Он воспитывает его коммунистом.

– Хуже, государь, – хмыкнул Сталин, не сводя глаз с экрана. – Он воспитывает его идеалистом.

Кадры сменялись. 1914 год. Первая мировая война. Но на экране Адольф Гитлер – не ефрейтор с безумным взглядом, а военный врач-доброволец, который вытаскивает раненых с поля боя, не спрашивая, на каком языке они молятся. В его кармане – томик стихов и манифест о братстве народов.

– Он не озлобился, – заметил Жуков. – Война не сломала его, а укрепила в мысли, что империализм – это смерть.

Наступил 1923 год. Германия в огне инфляции и хаоса. Но вместо «Пивного путча» зрители увидели нечто иное. Мюнхен. Огромная толпа рабочих. На трибуне стоит Гитлер. Его ораторский дар, который в реальности стал проклятием Европы, здесь служил иной цели.

– Братья! – гремел его голос, и в нём не было истерики, только стальная уверенность. – Нам говорят, что наш враг – сосед за границей! Нам говорят, что виноваты евреи или славяне! Но я говорю вам: наш враг – это голод, это капитал, который наживается на наших смертях! Мы не немцы, прежде всего мы – люди труда!

– Невероятно, – Черчилль уронил пепел на брюки. – Он объединяет Германию под красным знаменем. Без концлагерей. Без расовой теории.

– И посмотрите, кто его главный союзник, – Максим указал на правую часть экрана.

В 1924 году в Москву прибыла немецкая делегация. На перроне Гитлера встречал лично Сталин. На экране два лидера пожали друг другу руки. Это не был пакт о ненападении между двумя хищниками. Это был союз единомышленников.

– Товарищ Гитлер, – произнёс экранный Сталин, – вместе мы создадим мир, где не будет места эксплуатации.

– Товарищ Сталин, – ответил Адольф, – германский пролетариат готов стать щитом и мечом нашей общей идеи.

– Это же... Евразийский Союз, – прошептал Гагарин. – От Лиссабона до Владивостока.

Зрители заворожённо наблюдали за десятилетием прогресса. Вместо того чтобы тратить ресурсы на подготовку к взаимному истреблению, СССР и Социалистическая Германия объединили свои научные и промышленные потенциалы.

Немецкие инженеры и советские рабочие строили гигантские заводы, орошали пустыни Средней Азии и возводили города будущего. На экране мелькали кадры: первый сверхзвуковой самолёт, созданный совместно Мессершмиттом и Туполевым в 1938 году. Лекарство от рака, разработанное в объединённом институте Берлина и Москвы.

– Посмотрите на карту, – произнёс Рузвельт, и в его голосе слышался страх, смешанный с восхищением.

Вся Европа, видя успех этого союза, начала стремительно «леветь». Франция, Италия, Испания – одна за другой страны вступали в Конфедерацию Труда. Без единого выстрела. Просто потому, что уровень жизни в советско-германском блоке стал недосягаемым для капиталистического мира.

– А как же мы? – спросил Черчилль, указывая на Британию.

– Вы остались островом старого мира, Уинстон, – мягко ответил Максим. – Музеем капитализма, который с грустью наблюдал, как история проходит мимо.

Но самым поразительным был 1941 год. На экране не было войны. Вместо этого зрители увидели Байконур. Огромная ракета, на борту которой красовались серп, молот и стилизованный грач – эмблема в честь воспитателя Гитлера.

– Поехали! – раздался голос с экрана.

Из люка вышедшего на орбиту корабля выглянули двое: русский пилот Алексей Леонов (в этом мире он был первым) и немецкий астронавт Ганс-Ульрих Рудель.

– Мы видим Землю, – говорили они. – Она прекрасна. И на ней нет границ.

В зале повисла тишина. Гитлер в своём кресле сидел, закрыв лицо руками. Его плечи мелко дрожали. Сталин медленно раскуривал трубку, глядя на экран с нескрываемым уважением к этой версии самого себя.

– Один человек, – тихо сказал Моцарт. – Один учитель, который просто любил своего ученика. И вместо печей Освенцима – ракеты к звёздам.

– Это была бы слишком скучная история для учебников, – подал голос Горшенёв. – Но, блин, какая же она крутая! Там же, небось, и музыка была... ну, такая, космическая?

– В том мире, Миша, – ответил Максим, – ты пел бы не про леших и вурдалаков, а про героев туманности Андромеды. И твои концерты транслировались бы на Луну.

Экран начал медленно гаснуть, показывая последние кадры: старый Адольф Гитлер сидит в саду своего дома в Крыму, рядом с ним – пожилой Иван Грачев. На коленях у Адольфа сидит правнук, и они вместе смотрят в телескоп на огни марсианских колоний.

– Мы успели, отец, – говорит Гитлер на экране. – Мы не подвели твоего грача.

Свет в зале плавно зажёгся. Никто не спешил уходить. Даже Черчилль выглядел притихшим.

– Это... – Пётр I первым нарушил молчание. – Это посильнее моих реформ будет. Это ж надо – так нутро человеку переставить, чтоб он из зверя в созидателя превратился.

– Воспитание – это тоже инженерия, – заметил Тесла. – Инженерия человеческих душ.

Максим спустился в зал. Его хвост коснулся плеча Гитлера, который наконец отнял руки от лица. Глаза Адольфа были красными, но в них не было былой злобы.

– Вы видели, что могло быть, – произнёс Смотрящий. – История – это не рок. Это выбор. Каждый из вас в какой-то момент своей жизни стоял на распутье. Иван Грачев был лишь одной из вероятностей. Но именно он показал, что любовь и знание могут убить фашизм ещё в колыбели, не пролив ни капли крови.

– Я бы хотел встретить этого Грачева, – хрипло сказал Сталин. – Мне кажется, нам было бы о чём помолчать.

– В этом пространстве, – Максим обвёл рукой зал, – возможно всё. Если вы действительно этого хотите, он может появиться в буфете через пять минут. С грачом на плече.

Гости дружно поднялись с мест. Идея познакомиться с человеком, который «сломал» самую кровавую эпоху истории одним лишь добрым словом, захватила всех.

– Слышь, Макс, – Горшок догнал Смотрящего у выхода. – А грач... он реально говорящий был?

– Он просто умел слушать, Миша, – улыбнулся Максим. – А в те времена это было важнее всего.

В вестибюле уже играла музыка – величественная, пространственная, напоминающая звуки далёких планет. Ангелочки в пиджачках вынесли огромный торт в виде земного шара без границ.

Иван Грозный подошёл к Гитлеру и, к удивлению всех, положил руку ему на плечо.

– Не плачь, немец, – сурово, но не зло сказал царь. – Ты увидел свою истинную суть. Это больно, но это и есть исцеление. Пошли, выпьем за этого твоего учителя. Хороший был мужик, хоть и смутьян.

Николай II и Александра Фёдоровна стояли в стороне, глядя на своих детей, которые увлечённо расспрашивали Гагарина о том, как пахнет космос.

– Знаешь, Ники, – прошептала императрица. – Мне кажется, мы здесь не просто зрители. Мы здесь учимся быть людьми заново.

– Похоже на то, Аликс, – ответил Николай. – Похоже на то.

Максим наблюдал за ними из тени золочёной колонны. Его фиолетовые глаза отражали бесконечные нити вероятностей, которые сплетались и расплетались в этом чудесном кинотеатре. Он больше не чувствовал одиночества. Теперь он был частью этой огромной, странной и прекрасной семьи, собранной из осколков времён.

– Ну что, малыши, – обратился он к ангелочкам. – Готовьте следующую плёнку. У нас ещё много работы. Мир, где Александр Македонский не умер молодым, сам себя не посмотрит.

Ангелочки радостно запищали, и в вестибюле снова зазвенели бокалы, заглушая эхо далёких войн, которых в этом зале больше не существовало. Паутина миров дрожала, рождая новые, светлые узоры, и Смотрящий знал: это только начало самого долгого и самого важного сеанса в истории мироздания.