А что если?!
Наследник Шута и железный кулак
В вестибюле кинотеатра воцарилась странная атмосфера. Если предыдущие истории были величественными, масштабными, меняющими границы империй и судьбы наций, то следующая нить, казалось, была сплетена из совсем иного материала — из звуков расстроенных гитар, запаха дешевого пива и неистовой энергии стадионов.
Михаил Горшенев, которого все здесь привыкли называть просто Горшком, сидел на краю своего бархатного кресла, нервно сжимая в руках пустую банку. Его взгляд был прикован к экрану, на котором еще не появилось ни единого кадра, но по залу уже разносился знакомый драйвовый гитарный перебор.
– Слышь, Макс, – хрипло позвал Михаил Смотрящего, – это что, про нас сейчас будет? Про «Контору»?
Максим, чей пушистый черный хвост лениво свисал с края ложи, медленно кивнул. Фиолетовые глаза Демиурга светились мягким пониманием.
– Про тебя, Миша. И про человека, которого в твоем мире не существовало. Но он должен был там быть.
Экран вспыхнул. Зрители увидели грязную подворотню Петербурга середины девяностых. Дождь, серые стены, исписанные граффити, и группа молодых парней в косухах. Среди них выделялся высокий, скуластый парень с холодным, пронзительным взглядом. Его звали Денис.
– Это кто? – прищурился Сталин, попыхивая трубкой. – Выглядит как человек, который знает цену дисциплине.
– Это человек из будущего, Иосиф Виссарионович, – пояснил Максим. – Он не был инженером или царем. Он был фанатом. Но фанатом, который знал, чем закончится эта сказка, если в нее не вмешаться.
На экране Денис, официально числившийся менеджером группы, буквально ворвался в гримерку после одного из первых крупных концертов. Зрители увидели молодого Горшка, который, пошатываясь, пытался попасть иглой в вену.
– Ох, Миша... – тихо вздохнул Николай II, прикрыв глаза рукой. Александра Федоровна сочувственно коснулась плеча музыканта.
Но на экране произошло то, чего никто не ожидал. Денис не стал читать нотаций. Он просто подошел и одним коротким, профессиональным ударом в челюсть отправил лидера группы в глубокий нокаут.
– Пизди своих, чтобы чужие боялись! – прорычал экранный Денис, обращаясь к перепуганному Князю и остальным участникам. – Если я еще раз увижу эту дрянь рядом с ним, я вас всех в Неве утоплю. Он — легенда, а вы позволяете ему сдыхать в канаве?
– Ого! – Суворов одобрительно крякнул. – Решительный маневр! Натиск!
Зал завороженно наблюдал за тем, как Денис превратился в тень и ангела-хранителя Горшенева. Он не просто оттащил Мишу к лучшим врачам-наркологам, используя свои знания о методах лечения из будущего. Он стал его диктатором. Он контролировал каждый шаг, каждый прием пищи, каждый глоток воды.
– Это же насилие над личностью, – подал голос Моцарт, хотя в его глазах читалось восхищение.
– Это спасение, Вольфганг, – отрезал Максим. – Иногда, чтобы спасти душу, нужно сломать волю к саморазрушению.
На экране летели годы. Вместо трагического угасания зрители увидели расцвет. «Король и Шут» под железным управлением Дениса стали не просто панк-группой, а культурным феноменом мирового масштаба. Денис выбивал лучшие контракты, строил собственные студии, организовывал туры, о которых в реальности могли только мечтать.
– Смотрите, это же Гайд-парк! – воскликнул Гагарин, указывая на экран, где сотни тысяч англичан хором пели «Лесника» на ломаном русском.
– Да ладно... – прошептал Горшок в зале, и по его лицу поползла широкая, беззубая улыбка. – Мы реально там вжарили?
– Вы вжарили везде, Миша, – ответил Максим. – В этом мире ты стал «русским Оззи Осборном», только с более глубокими текстами и невероятной театральной постановкой.
Но самые трогательные кадры начались во второй половине фильма. На экране возник уютный дом под Петербургом. Зима, камин, и уже немолодой, но крепкий и абсолютно трезвый Михаил Горшенев сидит на ковре. На его шее висит маленькая девочка, а двое пацанов, как две капли воды похожих на отца, пытаются отобрать у него акустическую гитару.
– Папа, сыграй про прыжок со скалы! – кричали дети на экране.
– Только если уроки сделаете, балбесы, – смеялся экранный Горшок, и в его глазах был такой свет, которого реальный Михаил не видел в зеркале уже очень давно.
– Он воспитал их... – прошептала Екатерина I, вытирая слезу. – Троих!
– Девочка стала великой актрисой, – добавил Максим, – а парни создали свою группу, но Денис, который к тому времени стал седым и почтенным продюсером, гонял их еще хлеще, чем отца.
Зрители увидели последние кадры: 2030 год. Огромный стадион, прощальный концерт. Михаил Горшенев, которому уже за пятьдесят, стоит в свете софитов. Он поет «На краю», и его голос звучит мощнее, чем когда-либо. Рядом с ним на сцене — его дети. А в первом ряду, скрестив руки на груди, стоит старый Денис. Они встречаются взглядами, и Горшок просто кивает ему — коротко, с бесконечной благодарностью.
Михаил умер в этом мире глубоким стариком, во сне, окруженный внуками. Он оставил после себя не легенду о «сгоревшем гении», а целую эпоху живой, бьющей через край музыки.
Экран погас. В зале повисла тишина, нарушаемая только тихим всхлипом императрицы.
– Слышь, Макс... – Горшенев поднялся, его голос дрожал. – А этот Денис... он реально существовал? Или ты это всё придумал, чтобы мне обидно не было?
Максим спустился к нему, его хвост мягко коснулся плеча музыканта.
– В твоем мире его не было, Миша. Но в бесконечности вселенных есть та, где он пришел. И я показал тебе это, чтобы ты знал: ты стоил того, чтобы за тебя дрались. Даже если для этого нужно было получить в челюсть.
– Я бы и сам ему вмазал, – вдруг сказал Сталин, вставая и подходя к Горшеневу. – За то, что не уберег такой талант в нашей реальности. Товарищ Горшенев, вы — настоящий боец.
– Согласен, – Петр I хлопнул Михаила по спине так, что тот едва не улетел в первый ряд. – Жаль, у меня такого «менеджера» не было, когда я со стрельцами возился. Хотя... я и сам неплохо справлялся.
– Это была самая добрая история, – произнес Гагарин, улыбаясь своей знаменитой улыбкой. – Космос — это хорошо, но увидеть человека, который просто дожил до старости и вырастил детей... это тоже своего рода полет.
Михаил сидел, опустив голову. Его плечи подрагивали.
– Трое, значит... – пробормотал он. – Дочка и два пацана. Охренеть.
– Хочешь увидеть их? – тихо спросил Максим.
– Кого? – Горшок поднял голову.
– Своих детей из того мира. Они сейчас — просто вероятности, но в моем кинотеатре они могут материализоваться на минуту.
Михаил замер. Все гости затаили дыхание.
– Нет, – вдруг твердо сказал он. – Не надо. Я и так всё увидел. Если я их сейчас обниму, я отсюда уходить не захочу. А мне еще... мне еще надо Моцарту объяснить, как правильно на басу лабать.
Вольфганг Амадей, услышав свое имя, радостно подскочил.
– О да! Мой друг, я уже придумал партию для контрабаса, которая звучит как ваш «Проклятый старый дом»!
– Вот и отлично, – Максим щелкнул пальцами, и в вестибюле заиграл мощный, чистый рок. – Идите, господа. Нас ждет ужин. И, кажется, ангелочки раздобыли где-то настоящие питерские пышки.
Гости потянулись к выходу. Иоанн Грозный шел рядом с Горшеневым, что-то вкрадчиво объясняя ему про «бесовские инструменты», но при этом одобрительно кивая. Романовы обсуждали, как хорошо, что в той реальности дети были счастливы.
Гитлер, приткнувшись в углу, что-то быстро рисовал в блокноте.
– Что там у тебя, Адольф? – спросил Черчилль, проходя мимо.
– Набросок, – буркнул тот. – Портрет этого Дениса. У него лицо... лицо человека, который не боится быть ненавидимым ради правого дела. Мне это знакомо.
– Только цели у вас были разные, – хмыкнул Черчилль и пошел за виски.
Максим остался в зале последним. Он смотрел на пустой экран, чувствуя, как подпространство вибрирует от остаточных эмоций.
– Знаешь, Максим, – раздался голос из тени. Это был Денис. Тот самый менеджер из фильма.
Смотрящий не обернулся.
– Я знаю, что ты здесь, – мягко сказал он. – Ты ведь не просто «вероятность», верно?
– Я один из тех, кто пытается латать дыры, которые вы, Демиурги, оставляете по ошибке, – парень вышел на свет. Он выглядел усталым. – Спасибо, что показал ему. Он заслужил увидеть финал, в котором он победил.
– Ты останешься на ужин? – Максим повернулся к нему, его фиолетовые глаза светились любопытством.
– Нет, – Денис покачал головой. – У меня еще один «клиент» в 1980-м. Высоцкий. Там тоже работы непочатый край.
Он растворился в воздухе, оставив после себя слабый запах табака и кожаной куртки.
Максим улыбнулся и направился к своим гостям. В вестибюле было шумно. Горшок уже стоял на столе, пытаясь показать Петру I, как правильно делать «козу», а Моцарт на рояле подбирал аккорды к песне «Кукла колдуна».
– Жизнь — это сказка, – прошептал Смотрящий, поправляя галстук-бабочку на подлетевшем ангелочке. – Особенно, если у этой сказки есть правильный редактор.
Он вошел в вестибюль, и толпа великих теней встретила его радостным гулом. Одиночество тринадцатого Демиурга окончательно кануло в небытие, растворившись в звуках музыки, которая теперь будет звучать вечно — в той или иной реальности.
– Эй, Макс! – крикнул Горшок, размахивая пышкой. – А про Цоя покажешь? Ну, типа, если б он не на «Икарусе», а на танке поехал?
– Обязательно, Миша, – рассмеялся Максим. – Обязательно. Но сначала — танцы!
И золоченые колонны кинотеатра задрожали от топота ног царей, генсеков, ученых и музыкантов, объединенных одной, самой важной альтернативой — возможностью быть просто счастливыми людьми.