Акэйн
Два полюса одного разлома
Ночь над холмом Яматэ опустилась сырая и вязкая, пропитанная запахом приближающегося шторма.
В старой часовне пахло воском, сырой штукатуркой и ромашковым отваром. Маленькая Мия спала беспокойно, всхлипывая во сне и сжимая край одеяла, а Юто сидел на сундуке в углу кухни, нахохлившись, как воробей, и не спуская круглых глаз с деревянной лошадки, лежавшей на столе.
Акэйн закончила вставлять новый штифт. Латунная ось вошла в паз с глухим, приятным щелчком. Она капнула каплю машинного масла на миниатюрное колесо, крутанула его пальцем – деталь вращалась идеально ровно, без малейшего люфта.
– Вот, – тихо сказала она, подтолкнув игрушку к мальчику. – Как новая. Латунь не сломается, даже если уронишь с колокольни.
Юто схватил лошадку, прижал к груди и только тогда перевел взгляд на ее лицо. На ее виске чернела полоса копоти, а на левой щеке, прямо поверх старого шрама, алела свежая ссадина.
– Сестра Акэ... А тот дядя в шляпе... он злой волшебник?
Акэйн замерла. Внутри что-то глухо скрежетнуло, словно неотрегулированная шестерня провернулась вхолостую, сдирая зубья.
– Нет, Юто, – ровно ответила она, убирая плоскогубцы в холщовый чехол. – Он не волшебник. Просто шумный бандит с дурным вкусом на головные уборы. А теперь марш в постель. Если отец Фуджио застанет тебя на кухне в полночь, будешь неделю чистить картошку вместо утренней молитвы.
Мальчик шмыгнул носом, сполз с сундука и, на секунду замешкавшись, быстро ткнулся носом в ее рукав, пропахший соляркой и гарью:
– Спасибо, сестра.
Когда босые детские пятки перестали шлепать по каменному коридору, Акэйн опустила голову на сложенные руки. Металл верстака холодил лоб.
Усталость накатила внезапно, тяжелая и липкая. Тело ломило так, будто каждый сустав перетерли в жерновах. Способность всегда брала свою плату: «Гравитация, достигшая нуля» не просто выключала притяжение вокруг предметов – она выжигала нервные окончания самой Акэйн, заставляя вестибулярный аппарат сходить с ума от фантомного свободного падения. Ее до сих пор слегка подташнивало, а во рту стоял медный привкус крови.
– Тебе бы тоже поспать, дочка.
Отец Фуджио бесшумно вошел в мастерскую пристройку, неся глиняную кружку с парящим чаем. Старик выглядел осунувшимся, морщины вокруг его глаз казались глубже обычного, но взгляд оставался теплым и ясным.
– Не хочу, – буркнула Акэйн, не поднимая головы. – Если усну, опять приснится эта дрянь. Трубы. Зеленая жижа. И вой сирен.
Священник поставил кружку на край верстака, рядом с набором гаечных ключей, и тяжело опустился на табурет напротив:
– Воспоминания возвращаются?
– Они выбивают дверь с ноги, отче, – Акэйн выпрямилась, достала из кармана жестяную коробочку и забросила в рот ментоловый леденец, нервно раскусывая его пополам. – Лучше бы я ничего не помнила. Четырнадцать лет всё было просто: я – приютская сирота, дефектная девка с гаечным ключом, которая не умеет молиться. А теперь оказывается, что я... что мы...
Она осеклась, сжав челюсти так, что заболели скулы.
– Тот человек из Портовой мафии, – тихо произнес Фуджио, глядя на нее сквозь толстые стекла очков. – Вы похожи. Не только волосами или шрамами. Вы стоите одинаково. Смотрите одинаково. Словно вас выковали из одного куска руды, а потом раскололи пополам и бросили в разные стороны города.
– Мы не из руды, – с горечью усмехнулась Акэйн. Ее синие глаза потемнели, фиолетовые искры на самом дне зрачков запульсировали тусклым, ядовитым светом. – Нас вырастили в стеклянных банках, отец. Военные исследователи. Они пытались приручить какую-то первобытную дрянь, раскопали чертову бездну, а когда она взорвалась и стерла с лица земли целый сектор, нас вышвырнуло наружу. Его подобрали уличные шакалы, а меня – вы. Вот и вся разница.
– Разница огромная, Аканэ, – старик впервые за долгие годы назвал ее полным именем, и оно прозвучало не как военный номер, а как благословение. – Он стал оружием в руках чудовищ. А ты этим вечером спасла двоих детей. Твои руки в масле и ссадинах, но на них нет крови невинных. Запомни это, когда твое прошлое постучит в ворота.
– Оно не постучит, – холодно отрезала она, вставая из-за стола. – У Накахары Чуи есть дела поважнее, чем гоняться за призраками. Он исполнитель мафии. У него власть, деньги, чертовы склады с вином и трупы под ногами. Ему плевать на сломанный образец из закрытой лаборатории.
Фуджио лишь печально покачал головой:
– Ты плохо знаешь мужчин с такими глазами, дочка. В них слишком много огня. А огонь всегда ищет то, что способно гореть так же ярко.
***
В штаб-квартире Портовой мафии царила мертвая тишина, какую можно встретить только в операционной перед сложнейшей ампутацией.
Пять черных небоскребов вонзались в ночное небо Иокогамы, разрезая низкие грозовые тучи. На верхнем этаже центральной башни, в кабинете босса, горела лишь одна настольная лампа, отбрасывая длинные тени на красные ковры.
– Ты взвинчен, Чуя-кун, – мягкий, вкрадчивый голос Мори Огая прозвучал почти сочувственно. Глава мафии сидел за массивным столом из полированного дерева, лениво перебирая скальпели в бархатном футляре. – Твой отчет о зачистке контрабандистов краток. Ни слова о повреждении терминала. Ни слова о разрушенном кране. И... ни слова о свидетельнице, которая использовала гравитационную способность прямо перед твоими подчиненными.
Чуя стоял посреди кабинета, не сняв шляпы и даже не расстегнув плаща. Его пальцы, спрятанные в карманах брюк, были сжаты в кулаки с такой силой, что кожа перчаток едва не лопалась.
– Инцидент исчерпан, босс, – глухо отозвался он. Голос звучал неестественно ровно, но под этой напускной невозмутимостью клокотал вулкан. – Контрабандисты уничтожены, груз на складе конфискован. Портовое оборудование пострадало из-за детонации взрывчатки боевиков. Гражданских среди погибших нет.
– Гражданских нет, – повторил Мори, поднимая скальпель к свету и разглядывая идеальную сталь лезвия. – Однако мои информаторы докладывают о весьма любопытной картине. Девушка. Возраст – около двадцати. Способность – полная нейтрализация массы и вектора гравитации. И... удивительное портретное сходство с одним из моих самых ценных исполнителей.
Воздух в кабинете ощутимо потяжелел. Ножки массивных кожаных диванов скрипнули, слегка вдавливаясь в паркет под давлением невидимой силы.
Чуя медленно поднял взгляд. Его голубые глаза горели опасным, бешеным пламенем:
– Босс. При всем уважении. Не лезьте в это.
Мори не вздрогнул. Он лишь тонко, едва заметно улыбнулся, отложил инструмент и сложил ладони домиком:
– Ты забываешь, Чуя, что я был военным врачом задолго до того, как надел этот шарф. Проект по исследованию Арахабаки курировало Министерство обороны, но медицинские отчеты о дублирующих системах проходили через армейский генеральный штаб. Военные ученые были безумцами, но отнюдь не дураками. Они понимали: если искусственно выращенная сингулярность выйдет из-под контроля, сжатие пространства сотрет остров с лица земли.
Чуя замер. Его дыхание перехватило.
– О чем вы говорите?
– О законе Ньютона, мой мальчик, – тихо сказал Мори. – Сила действия равна силе противодействия. Нельзя создать абсолютную черную дыру, не создав механизм ее мгновенного коллапса в ноль. Гравитация сжатия и гравитация рассеивания. Тяжесть и невесомость. Плюс и минус. Проект «Близнецы» не был биологическим родством в человеческом понимании. Вас растили из одного генетического материала, но в твои клетки вживили бесконечную массу, а в ее – абсолютную пустоту. Она была создана как твой предохранитель. Если бы ты окончательно сошел с ума в форме «Порчи», ее прикосновение должно было обнулить твое поле до того, как ты уничтожишь Японию.
– Она выжила, – хрипло произнес Чуя. Слова царапали горло, как битое стекло. – Четырнадцать лет назад. Она была там.
– Документы утверждали, что второй субъект дезинтегрировал во время взрыва, – равнодушно пожал плечами Мори. – Похоже, взрывная волна просто выбросила ее капсулу за пределы военного полигона. Девочку подобрал старый священник на холмах. Она жила тихой жизнью, чинила старые автомобили и читала псалмы детям-сиротам. Любопытная судьба для живого антигравитационного оружия, не находишь?
– Она не оружие, – отрезал Чуя. Его голос дрогнул от ярости, и алая аура на долю секунды очертила контуры его пальто. – И она не принадлежит Мафии.
– Разумеется, – Мори мягко улыбнулся, и в этой улыбке промелькнула холодная сталь опытного гроссмейстера. – Пока она не мешает нашей организации, мне нет до нее дела. Но ты, Чуя... ты кажешься потрясенным. Разве не ты годами искал доказательства того, что ты – не просто пустая оболочка, созданная военными чертежами, а человек?
Чуя ничего не ответил. Он резко развернулся на каблуках и зашагал к выходу, хлопнув тяжелой дубовой дверью так, что зазвенели хрустальные подвески люстры.
***
Шторм так и не начался, зависнув над морем низким, душным маревом.
Около двух часов ночи Акэйн сидела на ступеньках заднего крыльца церкви. Сутана висела на гвозде в коридоре; на ней снова были старые мешковатые штаны, заляпанная мазутом майка и кожаная куртка. В пальцах она сжимала вейп, выпуская в ночной воздух плотные струи ментолового пара. Ледяной холод жег легкие, но не мог остудить лихорадочный жар в висках.
В тишине спящего района раздался низкий, хищный рокот мотора.
Акэйн даже не шелохнулась. Она знала этот звук – тяжелый американский мотоцикл, пересобранный вручную, с расточенными цилиндрами и прямоточным выхлопом. Машина шла в гору медленно, без обычной для таких аппаратов показушной спешки, словно водитель давал ей время подготовиться к его появлению.
Свет одиночной круглой фары разрезал тьму церковного двора, выхватывая из темноты каменные плиты, старый колодец и тонкую девичью фигуру на ступенях. Мотор заглох.
Накахара Чуя заглушил зажигание, поставил байк на подножку и снял шлем, повесив его на руль. На нем не было привычного длинного плаща – только жилет, расстегнутая на верхние пуговицы белая рубашка с закатанными рукавами и перчатки. Черная шляпа осталась где-то в другом мире. Без нее он казался моложе, почти мальчишкой, если бы не жесткие, высеченные из камня складки у губ и глаза, в которых тлела глухая, опасная усталость.
Он подошел к ступенькам, не сводя с нее взгляда. В руке он держал темную стеклянную бутылку без этикетки.
– Не спится, священница? – насмешливо бросил он, но в насмешке не было яда – лишь попытка нащупать почву под ногами.
– У нас служба в шесть утра, – не моргнув глазом, отозвалась Акэйн, затягиваясь ментолом. – А ты шумишь на всю округу своим гремящим корытом. Если разбудишь детей, я заставлю твой драгоценный мотоцикл улететь на геостационарную орбиту. Без возврата.
Чуя хмыкнул, поднялся на три ступени и без приглашения сел рядом с ней на холодный бетон, вытянув длинные ноги в тяжелых сапогах. От него пахло дорогим табаком, сухим красным вином и тем же самым тяжелым запахом озона, который появлялся в воздухе перед грозой.
– Карбюратор там настроен идеально, не пизди, – огрызнулся он по привычке. – Сам перебирал на прошлых выходных.
– Смесь переобогащенная, – парировала Акэйн, даже не повернув головы. – На низах захлебывается. И клапана звенят на третьем цилиндре. Зазоры выставлял на глаз, идиот?
Чуя поперхнулся воздухом, собираясь взорваться, но вдруг осекся. Посмотрел на ее профиль – на прядь рыжих волос, скрывающую бледный шрам, на серебряный крестик, мерцающий в лунном свете, на тонкие пальцы с темными полосками въевшейся смазки под ногтями.
Он коротко, хрипло рассмеялся. Звук получился странным – ломким и почти облегченным.
– Черт... Ты реально чокнутая на механизмах, да?
– Металл проще людей, – пожала плечами Акэйн. – Если ты закрутил гайку по резьбе с нужным моментом, она держит. Люди врут, ломаются на ровном месте и забывают, кто они такие. С железом такого не бывает.
– Бывает, если металл устал, – тихо возразил Чуя.
Он поставил бутылку между ними на ступеньку. Вино внутри было темным, почти черным.
– Французское. Урожай девяносто шестого. В подвалах Мафии такого ящиков сорок, но это особенное. Без сахара, сухое, дерет горло, как наждачка. Будешь?
Акэйн скосила глаза на бутылку:
– Священникам пить не запрещено, но отец Фуджио предпочитает дешевый кагор.
– К черту кагора, – Чуя ловко подцепил пробку ногтем в перчатке; алое свечение на долю секунды окутало горлышко, и пробка с мягким хлопком выскочила наружу. Он сделал щедрый глоток прямо из горла и протянул бутылку ей.
Акэйн поколебалась секунду. Затем спрятала вейп в карман, взяла холодное стекло и сделала большой глоток. Вино обожгло нёбо терпкой, кислой горечью, оставив привкус дубовой коры и черной смородины. Ментоловый холод во рту столкнулся с алкогольным теплом, вызвав приятную дрожь.
– Дерьмо, – честно сказала она, возвращая бутылку. – Но крепкое.
– Сам знаю, – усмехнулся Чуя, снова забирая вино.
Они замолчали. Тишина больше не давила – она стала плотной, осязаемой. Где-то внизу, у подножия холма, перемигивались огни ночной Иокогамы. Огромное колесо обозрения светилось тусклым зеленым диском, отражаясь в чернильной глади залива.
– Мори рассказал мне, – нарушил молчание Чуя. Его голос стал глухим. – Про проект. Про военных.
Пальцы Акэйн машинально сжались на коленях.
– И что там? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал безразлично, но маска трещала. – Мы правда чудовища из пробирки?
– Мы – предохранители, – Чуя сделал еще глоток. – Я – заряд. Ты – стопор. Меня накачали гравитацией бога разрушения, а в тебя засунули силу, способную эту дрянь обнулить, если я сорвусь с цепи. Они боялись, что я разнесу полстраны, поэтому вырастили тебя рядом. Из тех же клеток. В соседнем блоке.
Акэйн медленно выдохнула. Ночной воздух вырвался из ее рта прозрачным облачком пара.
– Значит, я даже не самостоятельный эксперимент. Просто деталь безопасности. Аварийный клапан для сброса давления.
– Заткнись, – резко, почти грубо оборвал ее Чуя. Он повернулся к ней всем корпусом, и его синие глаза в темноте сверкнули диким, упрямым огнем. – Не смей так говорить. Меня тошнит от этих армейских ярлыков. Годами... годами эти ублюдки твердили мне, что я фальшивка. Что во мне нет души, что я просто сгусток энергии, упакованный в человеческое мясо. Я дрался за каждый чертов день, чтобы доказать себе, что я существую! Что я человек! И ты... ты прошла через то же самое дерьмо. Только в одиночку.
Акэйн вздрогнула. Ее взгляд невольно метнулся к его лицу.
В нем не было высокомерия мафиози. Перед ней сидел мальчишка, которого так же, как и ее, обожгло взрывом четырнадцать лет назад, оставив один на один с пугающей, чужой силой в костях.
– Я помню, – очень тихо сказала она, и в ее голосе впервые прорезалась не злость, а глубокая, застарелая боль. – Я вспомнила, когда ты спрыгнул на тот кран. Белая комната. Толстое стекло. Военные в защитных костюмах тащили тебя по полу, а ты орал и колотил кулаками по смотровому окну моей капсулы. Твои руки были в крови. Ты кричал мое имя.
Чуя замер. Бутылка в его руке мелко дрогнула.
– Я кричал, потому что они включили охлаждение в твоем отсеке, – хрипло выговорил он, глядя куда-то в сторону залива. – Датчики орали, что субъект нестабилен. Они хотели тебя утилизировать. Сжечь, как неудачный брак. Я вырвал руки, разбил двоим морды... а потом земля ушла из-под ног. Арахабаки проснулся. Взрыв сорвал крышу с бункера. Когда я очнулся на дне чаши Сурибачи, вокруг были только трупы и горящий металл. Твоего контейнера не было. Ничего не было.
Он замолчал, сглотнув ком в горле.
– Восемь лет я думал, что убил тебя тем взрывом, – добавил он так тихо, что слова едва не унес ветер. – Что моя сила разорвала тебя на атомы в первые же секунды.
Акэйн смотрела на свои ладони. На загрубевшую кожу, на тонкие белые шрамы от сорвавшихся ключей и горячих выхлопных труб.
– Меня выбросило на склон холма вместе с обломком криокапсулы, – сказала она. – Старик Фуджио нашел меня утром. Капсула оплавилась, замок заклинило. Он три часа вырезал меня оттуда ножовкой по металлу. Я ничего не помнила. Ни букв, ни слов, ни собственного имени. Только дикий, животный ужас перед высотой и ощущение, что земля подо мной проваливается.
Она горько усмехнулась, тронув серебряный крестик в ухе:
– Старик пытался научить меня молиться. Говорил, что Господь спас меня ради великой цели. А я не могла слушать его псалмы – меня тошнило от запаха ладана. Я сбегала в сарай за церковью и разбирала старую газонокосилку. Винтик за винтиком. Деталь за деталью. Потому что, когда я собирала ее обратно и мотор заводился, мир вокруг обретал смысл. Я понимала: если машина работает, значит, законы существуют. Значит, я не призрак. Я здесь.
Чуя слушал, не перебивая. Его ладонь в черной перчатке легла на ступеньку рядом с ее рукой – так близко, что тепло его кожи почти касалось ее пальцев.
– Ты ненавидишь ее? – спросил он. – Свою способность?
– Ненавижу, – не задумываясь, ответила Акэйн. – Каждый раз, когда я обнуляю массу, мне кажется, что я сама перестаю существовать. Словно меня стирают ластиком. Твоя гравитация давит, ломает, крушит – в ней есть плотность. В ней есть вес. А в моей... только пустота. Ничего. Дырка от бублика.
– Дура, – беззлобно бросил Чуя.
Он поднял правую руку, щелкнул пальцами. Вокруг его ладони закружился тугой, темно-алый вихрь сгущенного пространства. Мелкие камушки у ступенек с треском оторвались от земли и застыли в воздухе, дрожа под чудовищным давлением.
– Моя сила – это проклятие, Аканэ, – жестко произнес он. – Она требует крови. Если я отпущу тормоза хотя бы на секунду, «Порча» разорвет мои собственные легкие, пока Дадзай не коснется меня своей чертовой клешней. Я – разрушение в чистом виде. А ты...
Он протянул руку ближе, раскрывая ладонь ладонью вверх:
– Покажи.
Акэйн нахмурилась:
– Зачем?
– Покажи, говорю. Перестань прятаться за своим вейпом и мазутом.
Она выругалась сквозь зубы, но повиновалась. Медленно подняла руку, стянула перчатку без пальцев. Ее синие глаза дрогнули, фиолетовый огонь вспыхнул ровно, глубоко, заливая радужку мистическим сиянием.
– Гравитация, достигшая нуля.
Она коснулась кончиками пальцев зависших в воздухе камней.
В то же мгновение алое свечение Чуи не погасло – нет, оно изменилось. Плотная, давящая масса, готовая сокрушить материю в порошок, внезапно потеряла свой хищный вес. Обломки базальта больше не дрожали под давлением – они плавно, мягко покачивались в воздухе, словно морские ракушки в прозрачной толще спокойной воды.
Алый свет Чуи и фиолетовый свет Акэйн переплелись, образовав странное, ровное, глубокое свечение цвета грозовых сумерек.
Тяжесть и невесомость уравновесили друг друга. Наступила абсолютная, идеальная точка покоя.
Чуя замер, глядя на парящие камни с выражением благоговейного изумления. Он не чувствовал привычной отдачи в висках. Не чувствовал тупого давления на барабанные перепонки, которое сопровождало каждое использование его способности. Мир вокруг них не трещал по швам – он просто застыл в гармонии.
– Ничего себе... – выдохнул он. – Ты чувствуешь?
Акэйн ошарашенно моргнула. Ее не мутило. Обычная тошнота, выворачивавшая внутренности при обнулении гравитации, не наступила. Напротив – внутри разлилось странное, незнакомое тепло, словно недостающая деталь механизма наконец встала в паз, замкнув сложную электрическую цепь.
– Оно... не давит, – пробормотала она. – И не утягивает вниз.
– Потому что мы два полюса, – Чуя усмехнулся, сжав кулак и развеяв свечение. Камушки мягко упали на бетон, даже не стукнув. – Плюс и минус. Ты не дефектный образец, Аканэ. Ты та, кто держит этот гребаный мир на месте, когда я готов сорваться в пропасть.
Она медленно опустила руку, сжимая онемевшие пальцы. Фиолетовый огонь в ее глазах медленно угас, возвращая взгляду привычную синеву.
– Я священница, Чуя, – негромко напомнила она, хотя голос прозвучал уже не так уверенно, как прежде. – Неправильная, курящая, ругающаяся матом, но я дала слово старику, что эти дети будут в безопасности. Я не пойду в твою Мафию. Не стану солдатом Мори Огая.
– А кто тебя зовет в Мафию? – фыркнул Чуя, вставая со ступенек и отряхивая брюки. – Мне там и без тебя проблем хватает. Одного суицидального придурка в бинтах достаточно, чтобы заработать язву к двадцати двум годам. Если ты еще начнешь маячить перед глазами со своими гаечными ключами, я точно свихнусь.
Он взял со ступенек шлем, закинул его на локоть и посмотрел на нее сверху вниз. Но в его взгляде больше не было холодной оценки врага или чужака. В нем было то самое упрямое, звериное признание родной крови, от которого по спине Акэйн пробежали мурашки.
– Живи в своей часовне, – сказал он, поправляя воротник рубашки. – Чини свои моторы. Пеки печенье этим соплякам. Но если кто-то из городских ублюдков – контрабандисты, гильдии или правительственные крысы – сунет нос на этот холм...
Он не закончил фразу. Воздух вокруг его сапог на мгновение сгустился, раздробив мелкую пыль на плитах.
– Они ответят перед Мафией, – закончила за него Акэйн с тонкой, ядовитой усмешкой.
– Они ответят передо мной, – отрезал Чуя. – Разницу улавливаешь?
Он шагнул к мотоциклу, перекинул ногу через седло и вставил ключ в замок зажигания. Затем замер на секунду, не поворачивая головы:
– Эй. Насчет карбюратора.
Акэйн вопросительно вскинула бровь:
– Что?
– Завтра после пяти в мастерской будешь? – небрежно бросил он, щелкнув тумблером стартера. – Заеду. Покажешь, где там у меня смесь переобогащенная. Только попробуй содрать с меня двойной тариф за срочность, мелкая.
Акэйн фыркнула, скрестив руки на груди:
– Во-первых, я на полтора сантиметра выше тебя, братец. Смотри правде в глаза и смирись с анатомией. А во-вторых, для членов семьи у меня скидок нет. Тройной тариф. И оплата наличными.
Чуя на секунду опешил, его лицо вытянулось от возмущения, а затем он громко, от души расхохотался. Мотор взревел под его рукой, разрывая предутреннюю тишину хищным, сытым рыком.
– Посмотрим, кто кого переспорит, – бросил он сквозь рев выхлопа, опустил защитное стекло шлема и, сорвавшись с места с пробуксовкой, умчался вниз по извилистой улице Яматэ, оставив на асфальте две черные полосы жженой резины.
Акэйн проводила его взглядом, пока красный огонек габарита не растворился в тумане у подножия холма.
Она достала из кармана жестяную коробочку. Забросила в рот последний ментоловый леденец. Холод привычно обжег нёбо, но пустоты внутри больше не было. На ее месте, в самой глубине груди, тихо и ровно тикал сложнейший механизм, в котором наконец-то сошлись все шестеренки.
– Смесь у него переобогащенная, – пробормотала она себе под нос, возвращаясь в прихожую часовни и аккуратно прикрывая тяжелую дубовую дверь. – И руки из задницы, когда дело касается тонкой настройки. Придется всё переделывать заново.
Где-то на востоке, над серыми водами Иокогамского залива, небо окрасилось в бледный, робкий цвет алой зари. Город просыпался, и новый день обещал быть шумным, тяжелым и абсолютно настоящим.