Акэйн
Синхронизация холостого хода
В автомастерской «Серый поршень» пахло застарелым машинным маслом, влажным бетоном и дешевым растворителем.
С потолка, затянутого паутиной и трубами вентиляции, мерно капала вода, отбивая глухой, монотонный ритм о край жестяного ведра. Город за воротами бокса умывался затяжным моросящим дождем – типичным для Иокогамы в начале осени, когда морской воздух становится вязким, липким и холодным, оседая на железе мелкой бисерной росой.
Акэйн лежала на спине на роликовой подкатной тележке под брюхом старого универсала Вооруженного детективного агентства.
Сцепление на этой развалине было собрано так, словно его проектировал пьяный судостроитель: болты прикипели намертво, корзина перекосилась, а рабочий цилиндр исходил тормозной жидкостью, пачкая защитный кожух. Работа была грязной, неблагодарной и долгой, но Акэйн это нравилось.
Длинная прядь рыже-алых волос выбилась из-под банданы и щекотала рассеченную скулу, мешая обзору. Она сдула ее раздраженным выдохом, пахнущим ментолом, и с силой налегла на накидной ключ.
Заржавевшая гайка со скрежетом сорвалась с места, ободрав ей костяшки пальцев о картер коробки передач.
– Твою мать... – процедила она сквозь зубы, даже не поморщившись от боли.
Привычным движением сунув ушибленный палец в рот, она слизнула соленую каплю крови вперемешку с горьким трансмиссионным маслом. На ее запястьях и предплечьях живого места не было от старых ожогов и мелких царапин. Железо всегда требовало жертв, но, в отличие от людей, оно никогда не предавало.
Снаружи, перекрывая шум дождя и шелест проезжавших по набережной грузовиков, раздался знакомый низкий раскат.
Звук приближался стремительно. Тяжелый двухцилиндровый двигатель работал с надрывом, агрессивно рявкая на перегазовках, будто в цилиндрах взрывался не бензин, а чистый порох. Через пару секунд гул заполнил весь переулок, а затем прямо в распахнутые ворота мастерской влетел черный мотоцикл, обдав бетонный пол веером грязных брызг из-под заднего колеса.
Мотор заглох, издав напоследок недовольный металлический щелчок.
Акэйн не спеша выкатилась из-под «тойоты» Куникиды, отряхнула брезентовые штаны и поднялась на ноги, вытирая руки засаленной ветошью.
Накахара Чуя сидел в седле своего байка, не спеша слезать. Черное пальто промокло на плечах, поля шляпы потемнели от воды, но сам исполнитель Мафии выглядел так, будто только что сошел со страниц каталога для состоятельных психопатов: безупречный костюм, белоснежный воротник рубашки, кожаный чокер на шее и вызывающий, колючий взгляд из-под рыжей челки.
Он окинул взглядом полутемный бокс, поморщился от запаха горелого антифриза и остановился на Акэйн.
– Ну и дыра, – хмыкнул он, заглушая тишину своим резким голосом. – Фуджио знает, что его примерная церковная служка подрабатывает в помойке у контрабандистов?
– Отец Фуджио знает, что этот бокс оплачивает счета за отопление в приюте на три месяца вперед, – парировала Акэйн, бросая тряпку на верстак. – А еще он знает, что вежливость – это добродетель. Чего о тебе, очевидно, сказать нельзя.
Чуя фыркнул, перекинул ногу через бензобак и легко спрыгнул на пол.
Они встали друг напротив друга.
При дневном свете ламп сходство было почти пугающим. Тот же разрез синих, цвета штормового моря, глаз. Тот же хищный изгиб бровей. Те же медно-рыжие волосы, вспыхивавшие алым при ярком освещении, хотя у Акэйн по бокам висков вились резкие черно-белые пряди – след лабораторных перегрузок и криосна. Но главное – разница в росте.
Акэйн была на полтора-два сантиметра выше. И каждый раз, когда Чуя подходил ближе, ему приходилось неуловимо, едва заметно задирать подбородок, что явно бесило его до белого каления.
– Ты на полчаса опоздал, братец, – Акэйн достала из кармана плоскую коробочку, забросила в рот ментоловую пастилку и протянула открытую жестянку ему.
Чуя скривился, но конфету взял:
– Были дела в порту. Шестая пристань опять вздумала бунтовать. Пришлось объяснить им основы субординации.
– Перебил им ноги и утопил товар?
– Разумеется, – он ухмыльнулся, раскусывая леденец. Холодная мята заставила его прищуриться. – Так что там с моим карбюратором, умница? Ты вчера орала, что я криворукий. Докажи.
– Отойди и не мешай специалисту, – Акэйн оттеснила его бедром в сторону и склонилась над мотоциклом.
Кастомный байк Чуи был произведением инженерного искусства, но с явным налетом дурного характера владельца. Мощнейший силовой агрегат был зажат в облегченную раму, подвеска была пережата до дубового состояния, а топливная система явно страдала от избытка амбиций настройщика.
Акэйн щелкнула тумблерами на инструментальной тележке, выбрала тонкую отвертку с магнитным жалом, рожковый ключ на десять и фонарик.
– Заведи, – бросила она.
Чуя нажал на кнопку стартера. Двигатель отозвался мгновенно, сотрясая воздух утробным рыком. Акэйн присела на корточки, прислушиваясь к звуку выхлопа с таким выражением лица, с каким врачи слушают хрипы в легких безнадежного больного.
– Ну вот, слышишь? – она указала кончиком отвертки на левый блок. – На холостых оборотах смесь бедная, двигатель потряхивает. А когда ты открываешь дроссель, главный жиклер заливает камеру к чертовой матери. У тебя несгоревший бензин в трубу летит. Ты свечи давно выкручивал? Они же черные, как твоя шляпа.
Чуя скрестил руки на груди, оперевшись спиной о капот разобранной «тойоты»:
– Я люблю, когда отклик резкий. Чтобы коснулся ручки – и в точку.
– Для этого настраивают переходную систему и меняют жиклеры холостого хода, а не выкручивают винт качества до упора, самоубийца, – огрызнулась она. – Заглуши.
Чуя щелкнул зажиганием. Мотор стих.
Акэйн стянула тонкие кожаные перчатки, оставшись с голыми руками. Ее движения были быстрыми, выверенными до миллиметра. Она сняла хромированную крышку воздушного фильтра, отсоединила тросики газа и аккуратно извлекла карбюратор.
Чуя молча наблюдал за ней.
В полумраке бокса, среди ржавчины и пыли, эта девушка казалась странным фантомом. На ее шее тускло поблескивал шрам, пересекавший сонную артерию, в левом ухе покачивался серебряный крестик, а пальцы, перепачканные темной смазкой, манипулировали тончайшими латунными иглами с грацией ювелира.
Она не была похожа на мафиозных убийц. В ней не было той липкой жажды крови, которая сквозила в каждом взгляде Акутагавы или Коё. Но в ней не было и святости отца Фуджио. Акэйн была натянутой струной – спокойной снаружи, но готовой лопнуть и рассечь плоть любому, кто дернет ее слишком сильно.
Она была его зеркалом. Только вывернутым наизнанку.
– Где ты этому научилась? – внезапно спросил Чуя, глядя, как она продувает жиклер баллончиком со сжатым воздухом. – В церковных книгах про опережение зажигания вроде ничего не пишут.
– Нигде, – Акэйн даже не подняла головы. – Сколько себя помню, я видела схему любой хреновины сразу, как только брала ее в руки. Будто чертежи были вбиты мне в затылок до того, как я научилась говорить. Когда старик Фуджио нашел меня на склоне, в кармане моей детской куртки лежал ржавый микрометр. До сих пор в комоде лежит.
Она ловко повернула винт регулировки качества смеси ровно на полтора оборота, вернула на место возвратную пружину и затянула хомуты патрубков.
– Готово. Заводи еще раз.
Чуя нажал на стартер.
Звук изменился. Теперь мотор не захлебывался и не стрелял – он дышал ровно, глубоко, мощно, выдавая упругий, бархатный бас без малейшей вибрации по раме. Обороты стояли как вкопанные.
Чуя крутанул ручку газа. Мотоцикл взревел с яростной, бритвенной резкостью, мгновенно сбросив стрелку тахометра обратно на идеальную тысячу оборотов.
– Черт возьми... – невольно вырвалось у исполнителя. Он провел рукой по хромированному баку. – Идеально.
– А ты сомневался? – Акэйн утерла лоб тыльной стороной запястья, оставив на бледной коже темную полосу копоти. – С тебя три тысячи иен за расходники и десять тысяч за работу. И не вздумай совать мне свои мафиозные золотые слитки, их в пекарне у приюта не принимают.
Чуя усмехнулся, достал из внутреннего кармана плаща толстый кожаный зажим и отсчитал новенькие купюры, бросив их на верстак. Сверху он положил еще одну пачку, гораздо толще.
Акэйн нахмурилась:
– Это что еще за подачки?
– Это не тебе, – отрезал он, застегивая перчатку. – Это старику на лекарства и тем двум соплякам на теплую одежду. Скоро зима, а от вашей часовни сквозит, как из морозильника. Не беси меня, Аканэ. Возьми и закрой пасть.
Она сжала губы в тонкую линию. Гордость взвилась на дыбы, но образ Юто в стоптанных сандалиях быстро остудил пыл.
– Спасибо, – глухо буркнула она, сгребая деньги в карман комбинезона. – Ладно. Я закончила. С универсалом Агентства до утра подождут, Куникида все равно раньше обеда не явится.
– Тогда собирайся, – Чуя повернулся к выходу.
– Куда это?
– На воздух. В этом сарае дышать нечем, кроме керосина, – он окинул ее критическим взглядом. – И смой эту грязь с морды. С тобой рядом стоять стыдно, выглядишь как беспризорник из трущоб.
– Кто бы говорил, жертва шляпного магазина, – огрызнулась Акэйн, но послушно пошла к умывальнику в углу.
***
Дождь к вечеру почти стих, превратившись в холодную водяную пыль, висящую над асфальтом. Иокогама зажигала огни: неоновые вывески баров и магазинов отражались в бесконечных лужах маслянистыми разводами всех цветов радуги.
Они шли пешком по набережной Каннай в сторону портовых складов. Мотоцикл Чуя оставил у мастерской, решив, по его собственным словам, «дать мотору остыть», хотя Акэйн прекрасно понимала – ему просто нужно было выпустить пар и побыть вне прицела подчиненных.
Акэйн сменила промасленный комбинезон на темные джинсы и свободную черную толстовку с капюшоном, поверх которой накинула старую кожанку. Волосы она распустила, и рыже-алые пряди, перемешанные с белыми нитями, влажными волнами падали на плечи.
В руках у нее был пластиковый стаканчик с обжигающим черным кофе без сахара, который Чуя купил в придорожном автомате. Сам он курил длинную тонкую сигарету с ментолом, перехваченную у сестры в порядке «компенсации морального ущерба».
Они шли рядом, выдерживая странную, синхронную походку. Окружающие шарахались от них инстинктивно: двое рыжих людей с тяжелыми взглядами и аурой затаившейся опасности выглядели так, будто могли взорвать набережную одним движением брови.
– Высота до сих пор бесит? – вдруг спросил Чуя, стряхивая пепел в урну.
Акэйн бросила взгляд на черные воды залива, бившиеся о гранитный парапет в трех метрах под ними. Желудок привычно сжался.
– Бесит, – ровно ответила она. – Когда земля уходит из-под ног, мне кажется, что я падаю обратно в ту чертову криокапсулу. Пустота внутри жрет меня. Твоя гравитация дает опору, моя – забирает ее напрочь. Это как стоять на краю обрыва и знать, что если ты оступишься, ты не разобьешься... ты просто будешь падать вечно. Вверх.
Чуя помолчал, затягиваясь дымом:
– Знакомое дерьмо. Когда «Порча» берет верх, гравитация сжимает легкие так, что ребра трещат. Ты превращаешься в черную дыру. Тебя нет, есть только голод и ярость. Если рядом нет того, кто может это остановить... ты просто сгораешь изнутри.
– И часто ты так сгораешь?
– Реже, чем хотелось бы некоторым моим врагам, – он криво усмехнулся. – Обычно Дадзай успевает припереться вовремя. Хотя этот ублюдок делает всё, чтобы появиться в самую последнюю секунду, чисто чтобы поиздеваться.
– Дадзай? – Акэйн вопросительно повернула голову. – Тот суицидник из Детективного агентства, про которого Куникида орал вчера?
– Он самый, – лицо Чуи помрачнело, скулы заострились. – Бывший напарник. Худшее, что случалось с моей нервной системой за последние восемь лет. Бинтованная сволочь, лентяй и манипулятор, каких свет не видывал. Если когда-нибудь встретишь его на улице – переходи на другую сторону. А лучше сразу бей гаечным ключом по морде, не ошибешься.
– Куникида сказал, что он гений, – заметила Акэйн с легкой иронией.
– Куникида – идеалист в очках, который верит в расписания и святость закона, – фыркнул Чуя. – А Дадзай – демон, которому стало скучно в аду, и он решил прикинуться хорошим мальчиком.
Они подошли к старому арочному мосту через реку Ока, соединявшему портовые склады с торговыми кварталами. Туман здесь был гуще, пахло тиной, гнилым деревом и морской солью.
Внезапно Акэйн замерла.
Ее синие глаза сузились, фиолетовые искры у самого дна зрачков слабо шевельнулись, реагируя на внезапное изменение давления воздуха. Чуя тоже остановился, моментально напрягшись, как гончая, взявшая след.
– Слышишь? – шепнула она.
– Булькает, – скривился Чуя. – Только не говори мне, что...
Из-под опоры моста, медленно вращаясь по течению среди мусора и осенних листьев, выплывало длинное пальто песочного цвета. В пальто находился человек. Он плыл на спине, раскинув руки в стороны, абсолютно неподвижно, уставившись невидящим взглядом в серое небо. Из воды торчали только мокрые темные волосы, кончик носа и густо замотанные бинтами запястья.
Чуя застыл на набережной, и его лицо начало медленно, неотвратимо наливаться багровым оттенком ярости.
– Я убью его, – с ледяной, страшной отчетливостью произнес мафиози. – Я достану его со дна этой помойки и убью лично. Собственными руками.
Тело в воде шевельнулось. Раздался громкий, театральный вздох, сопровождаемый звучным отплевыванием тины:
– Кха-кха!.. Ох, какая неудача... Температура воды была идеальной, течение – великолепным, но проклятый ил у моста оказался слишком мелким! Я рассчитывал на тихое погружение на дно, а вместо этого просто застрял пузом на отмели... Жизнь так несправедлива к поэтам!
Человек в пальто неуклюже перевернулся, уперся руками в дно и встал на ноги. Вода доходила ему едва ли до пояса. Он отжал мокрый подол, стряхнул с уха пучок водорослей и поднял голову.
Его карие, блестящие каким-то детским и одновременно зловещим восторгом глаза скользнули по набережной, зацепились за Чую... а затем плавно переместились на стоящую рядом с ним Акэйн.
На мгновение на лице утопленника мелькнуло то, чего Накахара Чуя не видел у него годами: чистейшее, искреннее, неподдельное изумление. Зрачки Дадзая расширились, брови поползли вверх, а рот приоткрылся.
– О-о-о... – протянул Дадзай, и его голос разнесся над рекой, полный невыносимого, звенящего ликования. – О-о-о-о-о! Мои глаза меня обманывают? Или это предсмертная галлюцинация от переохлаждения?
– Тони быстрее, кусок дерьма! – рявкнул Чуя, делая шаг к перилам. Воздух вокруг него опасно завибрировал. – Я тебе даже спасательный круг не брошу, я тебе на шею наковальню привяжу!
Дадзай проигнорировал угрозу с абсолютной легкостью. Он выбрался на бетонные плиты берега, хлюпая мокрыми ботинками, поднялся по каменной лестнице на мост и остановился в пяти шагах от них. Вода ручьями стекала с его бежевого тренча, бинты на шее и руках набрякли влагой, но держался он так, словно только что сошел с ковровой дорожки.
Его взгляд, острый, как лезвие бритвы, сканировал Акэйн сверху донизу.
Он заметил всё за долю секунды: осанку бойца, масляные пятна на коже, бледный шрам на левой скуле, серьгу-крест, разворот плеч и... рост.
Дадзай медленно перевел взгляд на Чую. Потом снова на Акэйн. Потом снова на Чую.
На его лице расцвела широчайшая, поистине сатанинская улыбка.
– Чуя, – благоговейно произнес детектив, прижимая сцепленные ладони к груди. – Скажи мне, что я не брежу. Ты наконец-то признал свое поражение перед природой и заказал себе ростовую куклу из высшего сословия? Но почему... почему она выше тебя?! Это же удар по твоей мужской гордости, мой дорогой коротышка!
Чуя побелел.
– Заткнись. Заткнись, Дадзай, или я размажу твои мозги по этим перилам прямо сейчас!
– Но подожди! – Дадзай сделал шаг вперед, совершенно не боясь нарастающего алого свечения вокруг ботинок мафиози. – Эти волосы... этот кошмарный прищур... эти шрамы! Неужели слухи из закрытых архивов Министерства правдивы? Проект «Арахабаки-Дубль»? Экземпляр «Ноль»?
Акэйн сделала глоток остывающего кофе. Ее синие глаза оставались совершенно спокойными, но внутри уже закипала та самая гремучая смесь ярости и раздражения, которая была фамильной чертой всех, в чьих жилах пульсировала гравитация.
– Ты Дадзай Осаму, – не спросила, а констатировала она, смерив мокрого детектива холодным взглядом.
– О, прекрасная незнакомка знает мое скромное имя! – Дадзай картинно поклонился, взмахнув мокрым рукавом, с которого полетели брызги. – Позвольте представиться официально: детектив Вооруженного агентства, искатель прекрасной смерти и единственный человек в этом городе, который знает, насколько невыносим этот рыжий слизень в шляпе! А вы, должно быть... Акэйн? Неправильная священница из трущоб, о которой мне сегодня все уши прожужжал бедняга Куникида?
– Аканэ, – холодно поправила она. – Для придурков, которые купаются в сточных канавах – госпожа Накахара.
На набережной повисла тишина.
Чуя, услышав фамилию, слетевшую с ее губ с такой железной, безапелляционной уверенностью, едва заметно дернул бровью. В его глазах мелькнуло что-то дикое и торжествующее.
Дадзай же замер. Его шутовская маска на мгновение соскользнула, обнажив пугающую, холодную бездну интеллекта бывшего босса мафии.
– Накахара Аканэ, – медленно повторил он, смакуя каждый слог. – Значит, вы приняли ее. Семья? Какая трогательная, почти слезливая ирония. Два монстра, созданных военными лабораториями для уничтожения человечества, нашли друг друга посреди Иокогамы. Один убивает за деньги Мори Огая, вторая чистит карбюраторы и читает псалмы сиротам.
– Эй, Дадзай, – Чуя шагнул вперед, загораживая Акэйн плечом. Алая гравитация сорвалась с его пальцев, дробя гранит под ногами. – Ты переходишь черту.
– Не утруждайся, Чуя, – Акэйн спокойно отодвинула брата в сторону, положив ладонь ему на плечо. Прикосновение было твердым, властным. – Я сама могу постоять за себя.
Она подошла к Дадзаю вплотную. Детектив был значительно выше ее, но Акэйн не опустила взгляда. Она смотрела прямо в его темные, лишенные жизни зрачки – глаза человека, который видел смерть слишком часто, чтобы ее бояться.
– Ты много болтаешь для того, кто только что чуть не захлебнулся в собачьем дерьме, – произнесла она тихим, ровным голосом. – Куникида полдня матерился в мастерской, потому что ты бросил служебную машину посреди перестрелки. Из-за твоего эгоизма двое детей из моего приюта едва не сгорели на том кране.
– Но они ведь не сгорели, – улыбнулся Дадзай, наклонив голову набок. – Ведь появилась ты. Та, кто может выключить гравитацию одним касанием. Скажи мне, Аканэ... каково это? Жить, зная, что ты – всего лишь предохранитель? Запасная деталь, созданная для того, чтобы умереть вместе с ним, когда он потеряет контроль?
Воздух вокруг них застыл.
Холодное спокойствие Акэйн не просто треснуло – оно раскололось на тысячи осколков. Ее вспыльчивая, бешеная натура, дремавшая под тяжелой маской священницы, вырвалась наружу с сокрушительной силой.
– А каково тебе жить, зная, что ты – бесполезный паразит? – прошипела она, и ее глаза залило ядовитым, пульсирующим фиолетовым пламенем. – Ты строишь из себя кукловода, но на самом деле просто трус, который даже сдохнуть по-человечески не может!
Она вскинула руку, собираясь схватить его за лацкан мокрого пальто.
– Не трогай его! – крикнул Чуя, но было поздно.
Пальцы Акэйн коснулись мокрой ткани тренча Дадзая.
В ту же секунду фиолетовый огонь в ее глазах с треском погас.
Это было похоже на падение в ледяную воду после раскаленной парной. Способность – та самая мерзкая, давящая, чужая сила, которая пульсировала в ее венах с шести лет, – внезапно испарилась. Растворилась без следа.
Не было ни взрыва, ни боли. Просто пустота, которая жила в ее груди все эти четырнадцать лет, вдруг перестала быть пугающей бездной. Мир вокруг обрел вес. Гравитация не исчезла и не усилилась – она стала нормальной, земной, устойчивой.
Акэйн покачнулась, судорожно втянув носом воздух.
Дадзай не шевелился. Его рука мягко, почти невесомо коснулась ее запястья, перехватив его тонкими, холодными пальцами.
– «Неполноценный человек», – тихо, без тени насмешки произнес он. Вокруг его пальцев на мгновение вспыхнули голубые электрические искры нейтрализации. – Забавно. Твоя способность... она действительно противоположна силе Чуи. Его гравитация бьет по моим нервам, как кувалда, когда я ее аннулирую. А твоя... она похожа на тишину. Полное отсутствие массы.
Акэйн замерла, глядя на его руку, сжимающую ее запястье.
Тошнота, мучившая ее каждый раз при активации «Гравитации, достигшей нуля», отступила. Голова стала кристально ясной. Впервые за четырнадцать лет она чувствовала себя абсолютно, стопроцентно обычным человеком из плоти и крови. Без проклятого дара. Без военной программы в подкорке.
– Отпусти, – хрипло сказала она, но в ее голосе уже не было слепой ярости. Был только шок.
– Дадзай, убрал клешни! – Чуя среагировал мгновенно.
Он не стал использовать способность, зная, что против бывшего напарника это бесполезно. Вместо этого он просто шагнул вперед и с глухим, смачным звуком врезал Дадзаю кулаком в челюсть.
Удар был поставлен идеально – короткий, хлесткий, чисто боксерский. Дадзай отлетел на шаг назад, взмахнув полами плаща, и едва удержался на ногах, прижимая ладонь к разбитой губе.
– О-о-у... – простонал детектив, сплевывая кровь на мокрый асфальт. – Чуя... ты как всегда предсказуем и груб. Никаких манер. А ведь мы могли бы так мило побеседовать за чашечкой чая...
– Еще одно слово в ее адрес, – Чуя встал между ними, тяжело дыша и потряхивая ушибленным кулаком, – и я забью тебя ногами в этот мост так глубоко, что тебя даже экскаватором не выкопают. Ты меня понял, бинтованный ублюдок?
Дадзай выпрямился, вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони и посмотрел на них двоих.
Они стояли плечом к плечу. Одинаковые позы. Одинаково сжатые челюсти. Одинаковый убийственный огонь в синих глазах. Два полюса одной катастрофы, которые наконец-то нашли точку равновесия.
Лицо Дадзая снова стало нечитаемым, спрятавшись за привычной полуулыбкой:
– Понял, понял. Какая дикая семейка. Мори-сан наверняка уже кусает локти от досады, что не может заполучить такую прекрасную механическую леди в ряды исполнителей.
– Мори Огай пойдет к черту, – бросила Акэйн из-за спины брата, растирая онемевшее запястье. – И ты вместе с ним.
– Какая грубость, – вздохнул Дадзай, но в его глазах промелькнуло странное удовлетворение. – Что ж, раз романтическая прогулка у реки испорчена... пожалуй, пойду доложу Куникиде, что машина скоро будет готова. А то он грозился скормить мне мой собственный блокнот с идеальными способами самоубийства.
Он развернулся, махнул рукой на прощание и зашагал прочь по мосту, шлепая мокрыми ботинками и насвистывая какую-то дурацкую, фальшивую мелодию.
***
Они стояли на мосту в тишине еще несколько минут, пока шаги детектива окончательно не растворились в вечернем шуме города.
Ветер с залива стал холоднее, принося запах близкой грозы. Фонари на набережной вспыхнули тусклым желтым светом, разрезая сгущающиеся сумерки.
Акэйн медленно выдохнула, достала из кармана жестяную коробочку, но та оказалась пустой. Она с досадой цокнула языком:
– Закончились. Черт.
Чуя молча сунул руку во внутренний карман жилета, достал плоскую серебристую пачку дорогих ментоловых сигарет и протянул ей.
– Держи. Все равно они слишком бабские для меня.
Она посмотрела на пачку, потом на него. Взяла одну сигарету, зажала в зубах. Чуя чиркнул тяжелой бензиновой зажигалкой, прикрывая огонек ладонью от ветра.
Пламя осветило его лицо – напряженное, с темными тенями под глазами, но лишенное привычной мафиозной жестокости.
Акэйн затянулась. Густой, ледяной дым наполнил легкие, принося долгожданное успокоение.
– Он аннулировал ее, – тихо сказала она, глядя на свои пальцы. – Мою силу. Полностью.
– Я знаю, – Чуя спрятал зажигалку. – Это его способность. «Неполноценный человек». Он сводит на нет любой дар, к которому прикасается.
– Это было... странно, – она выпустила струю белого дыма в сырой воздух. – Будто с меня сняли чугунную плиту, которую я таскала на спине четырнадцать лет. Я думала, что сойду с ума, если потеряю контроль. А оказалось... под этой силой ничего страшного нет. Просто пустое место.
Чуя хмыкнул, достал свою сигарету и тоже прикурил:
– Там нет пустого места, дура. Там ты. С твоими дурацкими железками, твоими сиротами и твоим паршивым характером.
Акэйн слабо усмехнулась. Ее плечо слегка коснулось его плеча – теплого, живого, настоящего.
– Ты ударил его за то, что он назвал меня запасной деталью?
– Я ударил его за то, что он ублюдок, который не умеет держать язык за зубами, – буркнул Чуя, отводя взгляд в сторону порта. – И вообще... ты мне еще карбюратор должна донастроить. Мы так и не проверили его на высоких передачах.
– Завтра проверю, – Акэйн затянулась еще раз, стряхивая пепел в реку. – С утра в церкви отслужу, накормлю детей завтраком, а потом приду в бокс. Куникида притащит свою развалюху, придется повозиться.
Они пошли обратно по мосту, плечом к плечу, не торопясь.
Два человека, выкованных в огне одного и того же военного кошмара, шли по вечерней Иокогаме. Город вокруг них жил своей суетливой, опасной жизнью: где-то стреляли, где-то делили портовые склады, где-то детектив в мокрых бинтах сочинял очередную дурацкую песню про двойной суицид.
Но здесь, на мокром асфальте набережной, царило идеальное равновесие.
Плюс и минус.
Тяжесть и невесомость.
– Эй, Чуя, – позвала она, когда они подошли к перекрестку.
– Чего тебе?
–