Акэйн
Механика невысказанных клятв
Тяжелый кастомный мотоцикл ревел басом, разрезая влажные сумерки пригородных улиц Иокогамы.
После разгрома на товарной станции воздух казался особенно чистым. Дождь почти прекратился, оставив на асфальте зеркальные лужи, в которых дробились огни уличных фонарей и неоновые вывески закрывающихся лавок.
Акэйн сидела позади Чуи, вцепившись пальцами в плотную кожу его куртки. Она ненавидела скорость почти так же сильно, как высоту. Каждый раз, когда байк закладывал крутой вираж на подъеме холма Яматэ, земля под колесами словно норовила ускользнуть, а вестибулярный аппарат, и без того измученный частым обнулением гравитации, отзывался тупой тошнотой у основания черепа.
– Если ты сейчас же не сбросишь хотя бы двадцать километров в час, – прошипела она прямо в затылок брата, перекрывая гул прямотока, – я обнулю массу твоего заднего маятника. Посмотрим, как ты удержишь траекторию на голом гироскопе.
– Только попробуй, священница! – огрызнулся Чуя, даже не повернув головы, но ручку газа все-таки чуть ослабил. – Руки отпустишь – расшибешься об асфальт, а у меня нет лишнего времени собирать твои кости по канавам. Сиди смирно и дыши носом.
– От тебя несет гарью и паленым порохом, дышать невозможно, – буркнула она, однако хватку не разжала.
Через пару минут серый камень ограды церкви святого Петра вынырнул из вечернего тумана.
Мотоцикл с глухим урчанием вкатился в распахнутые чугунные ворота и замер у старого сарая, служившего Акэйн одновременно складом запчастей и механической мастерской. Чуя заглушил мотор. В наступившей тишине было слышно только потрескивание остывающего хрома выхлопных труб и мерный шелест капель, срывавшихся с ветвей вековых кленов.
Акэйн неловко сползла с сиденья на мокрый гравий. Ноги на секунду подогнулись от усталости, но она упрямо выпрямилась, одергивая разорванный рукав куртки. Ткань на левом плече набрякла темной, почти черной кровью.
Чуя снял шлем, повесил его на зеркало и придирчиво оглядел ее с ног до головы.
– Героиня, черт бы тебя побрал, – процедил он, спрыгивая на землю. – Зажимаешь рану так, будто тебе комарик плечо оцарапал. Там осколок пули или задело рикошетом?
– Скользящее, – сухо ответила она, направляясь к задней двери часовни. – Металл холодный, кость цела. Промою перекисью, наложу повязку. Не в первый раз.
– Ты наемников армейского спецназа валишь железнодорожными вагонами, а ведешь себя так, словно коленку разбила на детской площадке, – Чуя раздраженно дернул воротник рубашки и пошел следом, тяжело печатая шаг коваными каблуками сапог. – Показывай, где у твоего святоши аптечка.
***
На кухне миссии пахло уютом, который казался почти нереальным после пороховой гари товарной станции.
В старой чугунной печи потрескивали сухие березовые поленья, наполняя комнату запахом смолы и печеной тыквы. На широком дубовом столе, накрытом грубой льняной скатертью, стояло глиняное блюдо с пирогом – золотистым, посыпанным корицей и крупным сахаром.
Отец Фуджио сидел у окна, перебирая четки. При звуке открывающейся двери старик торопливо поднялся, поправляя круглые очки:
– Аканэ? Слава Богу, ты...
Слова застряли у него в горле, когда он увидел за спиной девушки Накахару Чую. Исполнитель Портовой мафии стоял на пороге скромной церковной кухни, словно сошедший с гравюры демон: мокрый насквозь, в безупречном, но перепачканном копотью жилете, с зажатой в зубах незажженной сигаретой и взглядом, от которого обычные прихожане немедленно падали на колени и начинали каяться во всех смертных грехах.
– Сестра Акэ! – из-под стола вихрем вылетел Юто, сжимая в руке свою починенную деревянную лошадку. За ним, шаркая великоватыми вязаными носками, семенила Мия.
Мальчишка на полном ходу врезался в колени Акэйн, но тут же замер, наткнувшись взглядом на пятна крови на ее куртке. Его круглые глаза мгновенно наполнились слезами:
– Ты... ты опять дралась с плохими дядями?
– Нет, Юто, – Акэйн мягко опустила здоровую руку на его вихрастую макушку, и ее ледяной взгляд мгновенно оттаял. – Просто зацепилась за ржавый лист железа на складе. Пустяки. Иди к Мие.
– Она врет, мелкий, – подал голос Чуя, бесцеремонно проходя к столу и бросая кожаные перчатки на край скамьи. – Твоя святая сестра только что разнесла половину тупиков на товарной станции и едва не оставила свой карбюратор местным крысам.
Юто вжался в подол сутаны Акэйн, с опаской косясь на мафиози:
– Это тот злой волшебник из порта? Он пришел нас забрать?
Чуя поперхнулся воздухом. Его лицо вытянулось, рыжие брови сошлись на переносице в опасном изломе:
– Кто?! Злой волшебник?! Эй, сопляк, во-первых, я не волшебник, а эспер высшей категории! А во-вторых, на кой черт вы мне сдались в штабе Мафии? Там от таких карапузов только шум и испорченные ковры!
– Чуя, закрой рот, – устало оборвала его Акэйн, опускаясь на деревянный табурет у печки. – Отец Фуджио, принесите, пожалуйста, коробку с бинтами и спирт. И налейте этому крикуну чаю, пока он не разбил вашу посуду своей гравитацией.
Старый священник внимательно посмотрел на Чую – долго, без страха, словно заглядывая сквозь шелка дорогого костюма и темную славу убийцы прямо в израненную, опаленную Арахабаки душу. Затем мягко улыбнулся и кивнул:
– Мир этому дому. Садитесь к огню, молодой человек. Чайник как раз вскипел, а пирог еще не остыл.
Чуя на мгновение опешил. В мире, к которому он привык, люди при его появлении либо падали ниц, либо хватались за оружие. Спокойная, почти домашняя благожелательность старика сбила его с толку сильнее, чем прямой удар Дадзая. Он неловко кашлянул, снял шляпу, положив ее тульей вниз на подоконник, и нехотя опустился на край широкой скамьи.
– Я вино пью, а не травяные отвары, – пробормотал он уже без прежней спеси, но все же пододвинул к себе глиняную кружку, которую Фуджио наполнил горячим настоем мелиссы и чабреца.
***
Обработка раны проходила в молчании.
Акэйн сидела в одной майке, сжав зубы и глядя в огонь печи, пока Чуя, грубо отодвинув попытавшегося помочь священника, сам промывал ее плечо. Его пальцы в тонкой коже двигались на удивление ловко и уверенно – сказывались годы уличных боев и полевой медицины в трущобах Сурибачи.
– Осколок вышел навылет, – констатировал он, поливая рассеченную плоть перекисью водорода. Пена зашипела, окрашиваясь розовым. – Мясо задето, но сухожилие целое. Шрам останется. Еще один к твоей коллекции.
Акэйн даже не дрогнула, лишь пальцы на здоровой руке чуть сильнее сжались в кулак.
– Одним больше, одним меньше. На мне и так живого места нет.
Чуя замер. Бинт в его руке натянулся.
При ярком свете керосиновой лампы и отблесках печного пламени шрамы на ее теле были видны отчетливо. Не только бледный рубец на щеке и тонкая линия на шее. На ее левой лопатке и ключице белели неровные, лучеобразные следы глубоких ожогов – такие оставляет металл, раскаленный добела мгновенной радиационной или кинетической вспышкой.
Точно такие же отметины были у него самого на правом бедре и пояснице. Следы дня, когда чаша Сурибачи превратилась в ад.
– Это от капсулы? – тихо спросил он, накладывая тугую давящую повязку.
– Когда бункер схлопнулся, защитное стекло разорвало изнутри, – Акэйн заговорила ровно, словно читала инструкцию к дизельному генератору. – Обломки титановой рамы оплавились. Старик Фуджио потом рассказывал, что вытаскивал меня из куска спекшегося шлака. Меня спасло только то, что способность включилась в момент детонации. Я обнулила массу вокруг обломков, и взрывная волна просто вышвырнула кокон на склон, а не раздавила его в блин.
Чуя закрепил край бинта медицинским пластырем и с силой хлопнул ладонью по столу:
– Ублюдки. Армейские крысы. Они держали нас в трех метрах друг от друга за перегородкой из бериллиевой брони. Если бы я тогда знал... если бы я разнес этот чертов лабораторный комплекс на пять минут раньше...
– Если бы ты разнес его раньше, ты бы стер половину Канто, – Акэйн натянула чистую рубашку, поморщившись от боли в плече, и повернулась к нему. – Хватит, Чуя. Прошло четырнадцать лет. Мы живы. Мы сидим на церковной кухне и жрем тыквенный пирог. Для двух бракованных армейских прототипов это неплохой расклад.
– Бракованных? – Чуя вскинул голову, и в его синих глазах снова полыхнуло яростное пламя. – Ты видела, что мы сделали на товарной станции? Вагон на гиперзвуке! Ни один эспер в этой чертовой стране не способен выдать такую связку! Твой ноль и моя бесконечность. Мы не брак, Аканэ. Мы – абсолютное оружие, которое они сами же испугались до усрачки.
– Вот именно поэтому мы никогда больше не должны этого повторять, – раздался мягкий, но неожиданно властный голос отца Фуджио.
Священник поставил перед Чуей тарелку с большим куском горячего пирога:
– Оружие существует для того, чтобы убивать. А человеку нужна причина, чтобы жить. Ешьте, Накахара-сан. В этом доме не говорят о войне за обеденным столом.
Чуя хотел было огрызнуться – никто в Иокогаме не смел указывать исполнителю Мафии, о чем ему говорить, – но запах домашней выпечки, корицы и топленого масла ударил в нос с такой силой, что желудок предательски отозвался громким урчанием.
Он покосился на маленькую Мию, которая сидела напротив и, подперев кулачками пухлые щеки, завороженно смотрела на его рыжие волосы.
– Чего уставилась, кнопка? – буркнул он, беря вилку. – Шляпу мою не видела?
– У тебя волосы как у сестры Акэ, – серьезно заявила девочка. – Только она пахнет бензином, а ты – духами и дымом. Ты ее настоящий брат?
Вилка в руке Чуи на мгновение замерла над тарелкой.
Он медленно перевел взгляд на Акэйн. Та невозмутимо достала из кармана плоскую жестяную коробочку, забросила в рот ментоловый леденец и сделала глоток чая. Ее лицо оставалось непроницаемой маской, но кончики ушей, едва заметные под прядями волос, чуть порозовели.
– Настоящий, – наконец ответил Чуя, и его голос прозвучал неожиданно глухо, почти без привычной хрипоты. – К сожалению для нас обоих.
Мия просияла, словно получила подтверждение величайшей тайны мироздания:
– Тогда ешь пирог! Отец Фуджио положил туда много сахара, чтобы сестра Акэ не злилась. Когда она голодная, она ругается на ключи в сарае.
Акэйн поперхнулась леденцом. Чуя фыркнул, не сдержавшись, и в его глазах заплясали искры искреннего, мальчишеского веселья:
– Ругается на ключи, говоришь? Надо будет записать.
Он отломил вилкой кусок пирога и отправил в рот. Сладость была простой, безыскусной, далекой от изысков французских ресторанов, где он привык ужинать, но тепло печеной тыквы разлилось по груди чем-то щемящим, давно забытым – тем, чего у него никогда не было в трущобах Сурибачи и что напрочь отсутствовало в холодных коридорах небоскребов Мори Огая.
– Неплохо, – сдержанно кивнул он священнику. – Даже очень.
Фуджио лишь кротко склонил седую голову.
***
Полночь наступила незаметно.
Детей уложили спать в маленькой мансарде под самой крышей. Отец Фуджио ушел в молельный зал читать ночные молитвы, оставив кухню в распоряжении незваных гостей.
Акэйн накинула старую стеганую куртку поверх повязки и вышла во двор. Ночной воздух был промозглым, туман осел на траву густой холодной росой. Она подошла к приземистому бревенчатому сараю, щелкнула выключателем.
Под низким потолком зажглась пара пыльных ламп дневного света.
Здесь было ее настоящее святилище. Вдоль стен тянулись стеллажи с аккуратно разложенными деталями: генераторы от старых грузовиков, коробки с подшипниками, связки медных трубок, банки со смазкой и ряды идеального, начищенного до блеска инструмента. В центре стоял верстак с массивными слесарными тисками, а рядом – разобранный карбюратор от какого-то антикварного насоса.
Шаги за спиной заставили ее обернуться.
Чуя стоял в дверях сарая, привалившись плечом к косяку. Он снова надел свое пальто, но шляпу держал в руке, лениво перебирая пальцами поля.
– Ты собиралась закончить с моим байком, – напомнил он, оглядывая помещение цепким взглядом. – Или твоя механическая гордость позволяет оставлять болты незатянутыми?
– Не дождешься, – Акэйн сняла со стены накидной ключ на двенадцать и баночку с резьбовым герметиком. – Кати свою колымагу сюда. На улице темно, я не буду ползать по гравию с фонариком в зубах.
Через минуту черный мотоцикл стоял посреди мастерской, блестя мокрыми крыльями в электрическом свете.
Акэйн опустилась на одно колено у левого блока цилиндров. Раненое плечо отозвалось резкой вспышкой боли, но она даже бровью не повела. Ее пальцы, тонкие и сильные, уверенно нащупали нужный болт крепления крышки картера.
Чуя оперся бедром о верстак, скрестив руки на груди:
– Те наемники. «Цербер». Они не отстанут, ты же понимаешь?
– Понимаю, – глухо отозвалась она, затягивая резьбу с характерным скрипом металла. – Военные не любят, когда их секреты чинят старые «тойоты» в портовых трущобах. Если командир был эспером с ингибитором, значит, за ними стоит кто-то из спецотдела Министерства по чрезвычайным ситуациям. Те, кто унаследовал архивы исследовательской базы.
– Мори уже в курсе, – Чуя нахмурился, доставая из кармана серебряный портсигар. Щелкнул замком, но курить не стал – просто вертел сигарету между пальцев. – Хироцу доложил ему о зачистке станции до того, как мы доехали до холма. Босс приказал усилить наблюдение за этим районом.
Акэйн резко вскинула голову. Ее синие глаза сузились:
– Скажи Мори Огаю, чтобы убрал своих ищеек от церкви. Если я увижу хоть одного автоматчика в черном костюме ближе, чем в двух кварталах от приюта, я превращу его служебную машину в консервную банку вместе с пассажирами.
– Полегче на поворотах, – огрызнулся Чуя, но в его тоне не было угрозы. – Мори – хитрый лис, но он не идиот. Он знает, что ты не пойдешь в Мафию. И он знает, что если тронет тебя или этого полоумного попа, я...
Он замолчал, сжав зубы так, что желваки вздулись на скулах.
– Что ты? – Акэйн поднялась на ноги, вытирая ключ ветошью. – Пойдешь против босса? Нарушишь кодекс организации, которой присягал на верность?
Чуя шагнул к ней вплотную. Разница в росте снова дала о себе знать – Акэйн смотрела на него чуть сверху вниз, но плотность исходящей от него ярости заставила воздух вокруг них завибрировать.
– Я похоронил тебя четырнадцать лет назад, Аканэ, – с ледяной, страшной силой произнес он, глядя ей прямо в зрачки. – Четырнадцать гребаных лет я жил с дырой в груди, думая, что Арахабаки сжег единственного человека, который делил со мной одну пробирку! Думаешь, я позволю какому-то штабному ублюдку в шарфе или правительственным крысам снова отнять это у меня?!
Акэйн замерла.
Слова повисли между ними в душном воздухе мастерской, тяжелые, как свинцовые болванки. В них не было мафиозной рисовки, не было привычного для Чуи пафоса и хвастовства. Только голая, кровоточащая правда, которую он держал под замком долгие годы.
Она медленно опустила ключ на верстак.
– Я не умею быть сестрой, Чуя, – тихо сказала она. Маска безразличия, которую она выстраивала четырнадцать лет, окончательно рассыпалась в прах. – Я умею перебирать двигатели, стрелять из револьвера и варить детям кашу без комочков. Я не знаю, как это – иметь семью. Мне кажется, что если я поверю в это хоть на секунду, мир вокруг снова взорвется.
Чуя посмотрел на нее – на ее бледное, перечеркнутое шрамом лицо, на взлохмаченные рыжие волосы с черными и белыми прядями, на серебряный крестик в ухе.
Он криво, горько усмехнулся:
– Думаешь, я умею быть братом? Спроси Дадзая, он тебе целую поэму накатает о том, какой я невыносимый ублюдок. Мы оба сломаны, Аканэ. Нас собрали из осколков чужого безумия. Но знаешь, в чем фокус?
Он поднял руку и ткнул пальцем в черную перчатку ей в грудь – прямо туда, где под ребрами билось живое, человеческое сердце:
– Осколки одного зеркала всегда подходят друг к другу. Даже если края острые и режут до костей.
Акэйн судорожно вздохнула. В горле встал колючий ком.
Она не ответила. Просто шагнула вперед, сокращая разделявшие их полшага, и неловко, неумело уткнулась лбом в его плечо, пахнущее кожей, порохом и дорогим табаком.
Ее раненая рука висела вдоль тела, но здоровой она крепко, до побелевших пальцев, вцепилась в ткань его черного пальто.
Чуя застыл на долю секунды, словно его ударило током. В его жизни никто никогда не искал у него защиты просто так – без страха, без выгоды, без приказа. Затем его рука в перчатке медленно поднялась и легла ей на затылок, прижимая ближе, скрывая ее лицо от тусклого света ламп.
– Дура, – шепнул он куда-то в ее макушку, и его пальцы запутались в ее рыжих волосах. – Какая же ты упрямая дура...
Они стояли так среди ржавых шестеренок, гаечных ключей и запаха машинного масла – двое детей безымянной катастрофы, которые наконец-то нашли дорогу домой.
***
Тишину разорвал резкий, сухой щелчок со стороны ворот.
Чуя среагировал мгновенно: его тело напряглось, алая гравитационная аура вспыхнула вокруг сапог, дробя цементный пол сарая. Он отстранил Акэйн за спину одним плавным, защитным движением, выхватывая взглядом ночной двор.
– Кто здесь?!
Из тумана у чугунной калитки неспешно выплыла долговязая фигура в бежевом тренче.
Человек шел, засунув руки в карманы, высоко поднимая ноги в мокрых ботинках и насвистывая дурацкий мотивчик. На его шее белели свежие бинты, а на скуле красовался аккуратный пластырь телесного цвета – память о дневном хуке Чуи на мосту.
– Ох, какая сентиментальная картина! – раздался над двором елейный, театральный голос Дадзая Осаму. – Воссоединение потерянных душ посреди автохлама и машинного масла! Чуя, я почти пустил слезу! Если бы у меня было с собой карманное зеркальце, я бы показал тебе твою физиономию – ты сейчас похож на наседку, защищающую своего единственного цыпленка!
– Дадзай, мразь! – взревел Чуя, и земля под его ногами просела на три сантиметра. – Я же сказал, что оторву тебе голову, если ты сунешься на этот холм!
– Тише, тише, маленький бог разрушения, – Дадзай остановился у верстака, совершенно не обращая внимания на смертоносное алое сияние, готовое размазать его по стенам. Его карие глаза, живые и одновременно пугающе пустые, скользнули по лицу Акэйн. – Я здесь не ради драки. И даже не ради того, чтобы испортить вам семейную идиллию. Хотя признаюсь, соблазн был велик.
– Зачем ты приперся? – холодно спросила Акэйн, выходя из-за спины брата. Фиолетовый огонь в ее глазах спал, сменившись привычной стальной синевой. – Куникида получил свою машину. Твой долг закрыт.
Дадзай перестал улыбаться.
Маска шута соскользнула с его лица за долю секунды, обнажив пугающую, ледяную собранность бывшего младшего босса мафии – человека, чьи многоходовки разрушали синдикаты за одну ночь. Он достал из внутреннего кармана плаща тяжелый металлический накопитель, похожий на армейский защищенный флеш-диск, и бросил его на верстак. Диск звякнул о наковальню тисков.
– «Цербер» был только разведкой, – негромко произнес детектив. – Их заказчик – генерал-майор Исикава из Департамента специальных исследований при Министерстве обороны. Старый военный хрыч, который четырнадцать лет назад курировал проект в Сурибачи. Он умирает от рака костного мозга и одержим идеей завершить проект «Зеркало» до того, как отправится в ад.
Чуя нахмурился, не опуская кулаков:
– Откуда у тебя эти данные?
– У Агентства есть свои каналы в правительственных архивах, – Дадзай тонко усмехнулся уголком губ. – А у меня – свои должники среди военных аудиторов. Завтра на рассвете батальон специального назначения «Железный купол» планировал окружить этот холм. Официальная версия – учения по ликвидации техногенной аварии. Неофициальная – зачистка церкви, ликвидация всех свидетелей, включая детей, и захват Аканэ для извлечения спинномозговой жидкости.
Воздух в сарае мгновенно заледенел.
Акэйн почувствовала, как кровь отливает от лица. Ее пальцы машинально нащупали рукоять револьвера за поясом:
– Дети... Они тронут приют?
– Исикава не оставляет хвостов, – сухо ответил Дадзай. – Для военных сироты из трущоб – это статистическая погрешность. Биоматериал.
Чуя медленно выпрямился.
Алая аура вокруг него не взорвалась яростью – напротив, она втянулась внутрь, став плотной, почти черной, как запекшаяся кровь. Его лицо превратилось в маску абсолютной, беспощадной смерти:
– Где находится этот ублюдок Исикава?
– Подземный командный пункт на закрытой военной базе в двадцати километрах к северу от города, – Дадзай указал подбородком на брошенный накопитель. – Там полные схемы бункера, коды доступа к внешнему периметру и список систем ПВО.
Чуя подошел к верстаку, сгреб диск в кулак и спрятал в карман жилета:
– Почему ты принес это нам, Дадзай? Агентство не вмешивается в разборки военных и Мафии. Твой идеалист в очках удавился бы от такого нарушения устава.
Дадзай засунул руки обратно в карманы и посмотрел на потолок сарая, где висела старая паутина:
– Куникида спит и видит десятый сон. А директор Фукудзава... скажем так, директор считает, что дети не должны платить за грехи военных безумцев. К тому же...
Он опустил взгляд на Акэйн, и в глубине его темных зкал блеснула странная, почти человеческая искра:
– Иокогама – слишком тесный город для новых черных дыр. Мне вполне хватает одного шумного коротышки, чтобы болела голова. Вторая гравитационная катастрофа испортит мне все планы на идеальный суицид.
Он развернулся и зашагал к выходу, бросив через плечо:
– У вас есть четыре часа до того, как батальон выдвинется на позиции. Если база Исикавы взлетит на воздух раньше... военные спишут это на самопроизвольный взрыв старых боеприпасов времен войны. Они умеют прятать свой позор.
– Дадзай, – окликнула его Акэйн.
Детектив замер на пороге, не оборачиваясь:
– Что, прекрасная госпожа механик? Хотите предложить мне двойное самоубийство в знак благодарности? Вынужден отказаться, вы слишком сильно любите жизнь и гаечные ключи.
– Спасибо, – твердо сказала она.
Дадзай хмыкнул, взмахнул рукой в бежевом рукаве и растворился в ночном тумане, словно его никогда и не было.
***
В сарае снова воцарилась тишина.
Чуя достал накопитель, повертел его в пальцах и посмотрел на сестру:
– Четыре часа. Мой байк долетит туда за сорок минут.
– Наш байк, – поправила Акэйн, затягивая молнию на рабочей куртке.
– Ты ранена, – отрезал он. – Сиди здесь. Охраняй старика и сопляков. Я разнесу этот бункер к чертовой матери один.
Акэйн подошла к нему вплотную. Ее лицо было бледным, но в синих глазах горел тот самый огонь, который не смогла затушить ни криогенная камера, ни четырнадцать лет церковной тишины.
Она достала из кармана жестяную коробочку, забросила в рот последний ментоловый леденец, а саму коробочку сжала в кулаке, сплющив тонкую сталь в лепешку силой пальцев:
– Там системы подавления способностей, Чуя. Военные бункеры проектировали под тебя. Если они включат антигравитационные ловушки, твоя масса раздавит твои собственные внутренности за три секунды.
Она сделала паузу, раскусывая ледяную конфету:
– Тебе нужен предохранитель. Тот, кто может обнулить поле и выбить пробки в их гребаной системе. Ты – заряд. Я – детонатор. Мы идем вместе.
Чуя смотрел на нее долгие пять секунд. В его взгляде боролись ярость, страх за нее и то самое звериное, дикое восхищение, которое может испытывать только воин при виде равного себе соратника.
Наконец он оскалился в своей фирменной, хищной улыбке:
– Если отстаешь на виражах – пристрелю лично.
– Попробуй догнать сначала, братец, – парировала она, надевая защитные очки.
Мотор мотоцикла взревел в ночи, сотрясая стены старого сарая.
Два силуэта в черном вылетели со двора миссии на пустынную дорогу Яматэ. Впереди лежала ночная трасса, серые огни военной базы и старый долг, который они собирались закрыть раз и навсегда.
Над Иокогамой занимался холодный предрассветный час, и законы гравитации готовились снова рухнуть к абсолютному нулю.