← Назад к обзору

Ах ох боже

Шелковое безумие и аромат персиков

– Минхо, если ты сейчас же не принесешь мне те самые консервированные персики из запасов южного склада, я клянусь, я выкину твой любимый коллекционный нож в окно! – Голос Хёнджина сорвался на высокую ноту, в которой отчаяние смешивалось с капризной властностью.

Он сидел на огромной кровати, обложенный подушками, словно какой-то восточный падишах. Шестая луна его беременности превратила изящного, хрупкого омегу в нечто совершенно иное. Его живот, уже отчетливо округлившийся под просторной шелковой рубашкой, стал центром их маленькой вселенной. Лицо Хёнджина округлилось, кожа приобрела нездоровое, почти фарфоровое сияние, а характер... характер стал испытанием даже для такого закаленного бойца, как Минхо.

– Малыш, – Минхо вошел в спальню, на ходу расстегивая верхние пуговицы рубашки. На его лице читалась смесь крайней усталости и бесконечного терпения. – На улице полночь. Южный склад находится в трех кварталах отсюда, и там сейчас рыскают патрули Чанбина. Ты же знаешь, что те персики – это стратегический запас на случай осады.

– Значит, мой ребенок – это не стратегия? – Хёнджин всплеснул руками, и его глаза мгновенно наполнились слезами. – Ты хочешь сказать, что банка фруктов в сиропе важнее, чем то, что я сейчас чувствую? Он толкается, Минхо! Он толкается так, будто требует эти чертовы персики прямо сейчас!

Минхо вздохнул, подходя к кровати. Он сел на край и протянул руку, чтобы коснуться живота Хёнджина, но омега демонстративно отвернулся, шмыгая носом.

– Хёнджин-и, – голос альфы стал ниже, приобретая те самые бархатистые, пошлые нотки, которые раньше всегда заставляли омегу плавиться. – Ты же знаешь, что я достану для тебя хоть луну с неба, если ты попросишь. Но персики... мы доели последнюю банку вчера утром.

– Вот именно! – Хёнджин резко обернулся, его глаза сверкали от гнева. – Ты съел половину! Я видел, как ты слизывал сироп с ложки! Ты обделил собственного сына! Или дочь! Ты тиран, Минхо! Пошлый, эгоистичный тиран!

Минхо не выдержал и коротко рассмеялся. Этот смех, грудной и искренний, обычно успокаивал Хёнджина, но сейчас он подействовал как красная тряпка на быка. Омега схватил ближайшую подушку и с силой запустил ее в лицо альфы.

– Не смейся надо мной! – закричал Хёнджин, и его голос дрогнул. – Тебе легко говорить! Это не у тебя внутри растет живой человек, который давит на все органы сразу! Это не ты пахнешь как кондитерская лавка, привлекая всех альф в округе! Я чувствую себя огромным, неповоротливым... персиком!

Минхо перехватил подушку на лету и отбросил ее в сторону. Одним резким, но осторожным движением он придвинулся ближе, обхватывая лицо Хёнджина ладонями. Его большие пальцы начали нежно стирать слезы с покрасневших щек омеги.

– Ты не огромный, – прошептал Минхо, глядя прямо в глаза Хёнджину. – Ты самый прекрасный омега, которого я когда-либо видел. Ты пахнешь так, что у меня темнеет в глазах каждый раз, когда я вхожу в эту комнату. И если ты сейчас не успокоишься, я буду вынужден применить... другие методы убеждения.

– Какие еще методы? – Хёнджин замер, его дыхание участилось. Он всё еще пытался злиться, но близость Минхо, его тяжелый, собственнический запах хвои и власти уже начинал делать свое дело.

– Ну, – Минхо медленно скользнул ладонью вниз, по шее омеги, задерживаясь на пульсирующей жилке, а затем опустил руку ниже, к пуговицам рубашки. – Я могу напомнить тебе, как именно мы оказались в этой ситуации. И поверь, мне не нужны персики, чтобы заставить твои губы стать сладкими.

– Ты невыносим, – выдохнул Хёнджин, но его руки уже сами собой потянулись к плечам альфы, сжимая дорогую ткань пиджака. – Ты просто пользуешься тем, что я не могу тебе отказать.

– Я пользуюсь тем, что ты мой, – поправил его Минхо, наклоняясь и прикусывая мочку уха Хёнджина. – Полностью. До последней капли крови. И этот маленький паршивец внутри тебя – он такой же вредный, как и его папочка.

Хёнджин всхлипнул, но на этот раз это был всхлип облегчения. Он уткнулся носом в изгиб шеи Минхо, жадно вдыхая его аромат. Гормоны бушевали, бросая его из жара в холод, из ярости в нежность. На шестом месяце он стал абсолютно непредсказуемым.

– Прости, – прошептал Хёнджин в плечо альфы. – Я не знаю, что на меня находит. Я просто... я так боюсь, Минхо. Мир за окном такой страшный. А здесь всё так... шелково. Я боюсь, что это всё сон.

Минхо отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо омеги. Его взгляд стал серьезным, лишенным привычной насмешливости.

– Это не сон, Хёнджин. Это реальность, которую я построил для тебя. И никто, слышишь, никто не посмеет ее разрушить. Я вырву сердце любому, кто просто посмотрит в сторону этой башни.

Он снова положил руку на живот Хёнджина. В этот момент под ладонью ощутимо толкнули. Минхо замер, его глаза расширились. Это никогда не переставало его поражать – жизнь, пульсирующая под его пальцами.

– Видишь? – Хёнджин слабо улыбнулся. – Он согласен с тобой. Он тоже хочет, чтобы ты всех победил. И принес персики.

– Черт с тобой, – Минхо выдохнул, сдаваясь. – Я позвоню Чанбину. Пусть поднимет своих ребят и перероет весь склад. Если они не найдут хотя бы одну банку, я заставлю их самих выращивать персиковые деревья на крыше.

– Правда? – Глаза Хёнджина засияли таким восторгом, будто ему пообещали спасение мира.

– Правда. Но взамен... – Минхо притянул его ближе, его губы оказались в миллиметре от губ омеги. – Взамен ты перестанешь плакать и позволишь мне сегодня поспать, не обвиняя меня в том, что я дышу слишком громко.

– Договорились, – промурлыкал Хёнджин, прижимаясь к нему всем телом. – Но только если ты поцелуешь меня. Прямо сейчас. Так, как ты умеешь. Пошло и... ну, ты сам знаешь.

Минхо не заставил себя ждать. Его поцелуй был властным, забирающим всё внимание, стирающим все тревоги. В этом разрушенном мире, где смерть подстерегала за каждым углом, их спальня оставалась единственным местом, где жизнь торжествовала.

Спустя час, когда Хёнджин наконец уснул, свернувшись калачиком под теплым одеялом, Минхо стоял на балконе, глядя на темные улицы города. В его руке была рация.

– Чанбин, прием, – негромко произнес он в устройство.

– Да, босс? Что-то случилось? Опять патрули на границе?

– Хуже, Бин. Гораздо хуже. Нам нужны персики.

На том конце воцарилась долгая, недоуменная тишина.

– Персики? – голос Чанбина звучал так, будто он сомневался в адекватности своего командира. – Минхо, сейчас два часа ночи. Мы только что отбили атаку мародеров у водокачки. Какие, к черту, персики?

– Консервированные. В сиропе. Ищи где хочешь, хоть из-под земли достань. Если к утру их не будет на моем столе, я объявлю тебя врагом народа и лично выселю в пустошь. Хёнджин плачет, Чанбин. Ты хочешь, чтобы последний омега на земле плакал?

– Понял, – выдохнул Чанбин с явным обречением в голосе. – Будут тебе персики. И передай Хёнджину, что когда этот ребенок родится, я первым делом научу его, как манипулировать своим отцом. Хотя, кажется, он уже это умеет.

Минхо отключил рацию и усмехнулся. Он вернулся в комнату, где в полумраке белела фигура Хёнджина. Он подошел к кровати, любуясь тем, как безмятежно спит его омега. Все эти капризы, вспышки гнева, слезы и безумные требования – всё это было лишь ценой за то чудо, которое происходило на его глазах.

Он лег рядом, осторожно притягивая Хёнджина к себе. Омега во сне что-то пробормотал и инстинктивно прижался к источнику тепла.

– Ты мой маленький кошмар, – прошептал Минхо, целуя его в макушку. – Мой капризный, невыносимый, идеальный кошмар.

Завтра будет новый день. Будут новые угрозы, новые битвы и новые требования Хёнджина, которые наверняка станут еще более странными. Но Минхо знал одно: пока этот омега пахнет персиками и спит в его руках, этот мир всё еще стоит того, чтобы за него сражаться. Даже если всё, что осталось от этого мира – это одна комната, один живот и бесконечная, порочная любовь последнего альфы к последнему омеге.