← Назад к обзору

Ах ох боже

Наследие в хрупких ладонях

– Тише, Минхо, ты его разбудишь своими тяжелыми шагами, – прошептал Хёнджин, не оборачиваясь на звук открывшейся двери.

Он сидел в глубоком кресле у окна, залитого мягким светом утреннего солнца. В его руках, бережно укутанный в тончайшее кашемировое одеяло, лежал маленький сверток. Прошло всего три дня с того момента, как стены этой укрепленной башни огласил первый за долгие годы крик новорожденного. Крик, который для всего остального мира стал бы сигналом к началу новой эры, а для них двоих стал смыслом существования.

Минхо замер на пороге, мгновенно сбавляя темп. Его обычно уверенная, хищная походка сменилась осторожным подкрадыванием. Он сбросил кожаную куртку прямо на пол, не заботясь о порядке, и подошел к креслу. В его глазах, всегда полных холодного расчета или обжигающей похоти, сейчас плескалось нечто настолько глубокое и трепетное, что Хёнджин каждый раз невольно замирал, глядя на него.

– Как он? – Минхо опустился на колено рядом с креслом, кладя большую ладонь на подлокотник.

– Спит, – Хёнджин наконец поднял взгляд на альфу и слабо улыбнулся. – Только что поел. Он такой спокойный, Минхо. Совсем не в тебя.

– Это пока, – ухмыльнулся старший, осторожно потягиваясь пальцем к крошечной ручке, высунувшейся из-под одеяла. – Дай ему пару недель, и он начнет диктовать свои правила этой крепости. Весь в папочку.

Минхо затаил дыхание, когда младенец во сне обхватил его указательный палец своими микроскопическими пальцами. Хватка была удивительно цепкой. Малыш, которого они решили назвать Минхёком, был удивительным сочетанием обоих родителей. От Хёнджина ему досталась эта невероятная, почти неземная красота: изящный разрез глаз, пухлые губы и бледная, как лепесток лилии, кожа. Но форма челюсти, этот упрямый подбородок и даже то, как он хмурился во сне, были точной копией Минхо.

– Минхёк... – негромко повторил альфа, пробуя имя на вкус. – Мой маленький омега.

Да, это было вторым чудом. Ребенок родился омегой. В мире, где этот вид считался вымершим, появление нового представителя было сродни рождению божества. Минхо знал, что теперь ставки возросли в тысячу раз. Если раньше он защищал Хёнджина как свой самый ценный трофей, то теперь он готов был выжечь всю планету дотла, лишь бы никто не смел даже помыслить о том, чтобы причинить вред их сыну.

– Посмотри, он снова морщит носик, – Хёнджин склонился над ребенком, касаясь своим носом его лба. – Он пахнет... Минхо, ты чувствуешь?

Альфа наклонился ближе, втягивая воздух. От младенца исходил тонкий, едва уловимый аромат. Это не был резкий запах взрослого омеги, это была легкая, пудровая нотка свежести, смешанная с чем-то сладким, напоминающим аромат первых весенних цветов, пробивающихся сквозь снег.

– Чувствую, – голос Минхо стал хриплым. – Он пахнет надеждой, Хёнджин. И самым большим геморроем в моей жизни, потому что я уже чувствую, как седею, представляя, сколько альф мне придется пристрелить через двадцать лет.

Хёнджин тихо рассмеялся, стараясь не потревожить сон малыша.

– Ты неисправим. Ему всего три дня, а ты уже планируешь массовые казни.

– Я просто реалист, – Минхо поднялся и, обхватив лицо Хёнджина ладонями, заставил его посмотреть на себя. – Ты даже не представляешь, что сейчас творится внизу. Чанбин и Чан едва сдерживают парней. Все хотят хотя бы одним глазком взглянуть на «чудо». По городу ползут слухи, что в башне родился бог.

– Ты ведь не пустишь их? – в глазах Хёнджина промелькнула тень старого страха.

– Никого, – отрезал Минхо, целуя омегу в лоб. – Пока я не буду уверен, что каждый из них готов отдать жизнь за этот запах, никто не переступит порог этой комнаты. Сейчас вы – только мои.

Он осторожно взял Минхёка из рук Хёнджина. Омега сначала напрягся, инстинктивно не желая выпускать сокровище, но тут же расслабился, видя, с какой сверхъестественной нежностью Минхо держит младенца. Огромный, опасный альфа, чьи руки были по локоть в крови врагов, сейчас держал ребенка так, словно тот был сделан из тончайшего хрусталя.

– Привет, мелкий, – прошептал Минхо, глядя в личико спящего сына. – Ты даже не представляешь, как тебе повезло с папой. Он у тебя самый красивый и самый упрямый омега во вселенной. А я... я просто тот, кто сделает так, чтобы ты никогда не узнал, что такое голод или страх.

Минхёк вдруг приоткрыл глаза. Они еще не сфокусировались, были мутными и темными, но в этот момент Минхо показалось, что сын смотрит прямо ему в душу, оценивая его готовность быть защитником. Малыш издал короткий звук, похожий на кряхтение, и снова заснул, поудобнее устраиваясь на мощной груди отца.

– Он признал тебя, – прошептал Хёнджин, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы счастья. – Видишь? Он чувствует, что он в безопасности.

– Он чувствует, что я пахну хвоей и коньяком, и это его усыпляет, – хмыкнул Минхо, хотя его сердце в этот момент билось так сильно, что, казалось, могло проломить ребра. – Хёнджин, ты должен поесть. Я распорядился, чтобы приготовили что-то приличное. Никаких больше консервированных персиков, тебе нужны витамины.

– Опять ты за свое, – притворно возмутился Хёнджин, поднимаясь с кресла. Его тело всё еще отзывалось легкой болью после родов, но это была приятная тяжесть, напоминающая о совершенном подвиге. – Я хочу еще немного посидеть в тишине. С вами.

– Тишина – это роскошь, которая скоро закончится, – Минхо подошел к нему вплотную, удерживая ребенка одной рукой, а другой притягивая Хёнджина за талию. – Скоро он начнет ползать, ломать мои вещи и требовать внимания двадцать четыре на семь. Но знаешь что?

– Что? – Хёнджин положил голову на плечо альфы, глядя на их общее отражение в темном стекле окна.

– Я никогда не чувствовал себя более живым, чем сейчас. Даже когда я захватил власть в этом секторе, это не шло ни в какое сравнение с тем, как этот крошечный омега схватил меня за палец.

Минхо наклонился и накрыл губы Хёнджина глубоким, властным поцелуем. В нем не было привычной грубости, лишь бесконечная благодарность и обещание. Хёнджин ответил, чувствуя, как внутри разливается тепло. Они были последними. Они были началом.

– Мы назовем его Минхёком, – повторил Хёнджин, отстранившись. – Наследник клана Ли. Последний омега нового мира.

– И первый, кто увидит, как этот мир снова станет зеленым, – добавил Минхо.

Он перевел взгляд на окно. Там, далеко внизу, копошились люди, решались судьбы и лилась кровь. Но здесь, на верхнем этаже, под защитой стали и бетона, царил мир. Мир, который пах персиками, хвоей и новой жизнью.

– Иди отдохни, – Минхо мягко подтолкнул Хёнджина к кровати. – Я посижу с ним. Мне нужно привыкнуть к мысли, что теперь в этой комнате два человека, ради которых я готов сдохнуть.

– Только попробуй сдохнуть, Ли Минхо, – Хёнджин обернулся, его взгляд на мгновение стал стальным. – Я не собираюсь растить этого маленького монстра в одиночку. Он уже требует персики через астральную связь, я чувствую.

Минхо рассмеялся – громко, открыто, так, как умел только он. Малыш в его руках вздрогнул, но не проснулся, лишь теснее прижался к отцовской груди.

– Понял, принял к исполнению, – Минхо уселся в кресло, бережно укладывая сына на сгиб локтя. – Спи, Хёнджин-и. Твои альфы на страже.

Хёнджин лег на кровать, наблюдая за ними сквозь полуприкрытые веки. Он видел, как Минхо, этот пошлый, опасный и властный человек, теперь шепчет что-то нежное маленькому свертку, как его суровое лицо смягчается, превращаясь в лик любящего отца.

Это было невероятно. Это было невозможно. Но это было правдой. Три дня назад их мир стал больше на одного маленького человека, и Хёнджин знал: теперь у них действительно есть будущее. Настоящее, живое будущее, которое сейчас сладко посапывало на руках у самого опасного альфы в мире.

– Спокойной ночи, Минхёк-и, – прошептал Хёнджин, засыпая. – Твой папа защитит нас от всего. Даже от этого мертвого мира.

Минхо проводил его взглядом и снова посмотрел на сына. В его голове уже роились сотни планов: как укрепить внешние стены, где достать лучшие лекарства, как обучить Минхёка выживанию, когда тот подрастет. Но всё это было вторично. Главным была эта крошечная ладошка, всё еще сжимающая его палец.

– Мы справимся, мелкий, – пообещал Минхо тишине комнаты. – Твой отец – пошлый ублюдок, но он чертовски хорош в том, чтобы удерживать то, что принадлежит ему. А ты и твой папа – это всё, что у меня есть.

За окном догорал закат, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Но в комнате было светло и тепло. Здесь начиналась история, которую некому было записать, но которую этот ребенок однажды расскажет своим детям. История о последнем омеге, который не побоялся полюбить самого опасного альфу, и о любви, которая оказалась сильнее вымирания.