Алиса: из страны чудес в волшебный мир
Чернила и Голод
***
Зима и весна были обманчивы. Они пришли и ушли, как вежливый гость, который не оставляет после себя ни грязи, ни воспоминаний. Снег укутал Хогвартс в белое молчание, а потом безропотно растаял, уступив место робкой зелени и первым, наглым одуванчикам. Замок, переживший приступ острой паранойи осенью, погрузился в апатичную, тревожную дрёму. Тайная Комната так и не была найдена. Наследник Слизерина затаился. Жертв больше не было.
Жизнь Алисы вошла в колею, выверенную с точностью аптекарских весов. Шесть утра – тренировка в подземельях. Завтрак в его кабинете – овсянка на воде, паровая рыба, тушёные овощи. Уроки. Обед в Большом зале, где она сидела рядом с Полумной Лавгуд, и их странное, тихое общение создавало вокруг них невидимое силовое поле, которое не решался нарушить никто. После уроков – визит в больничное крыло. Она садилась у кровати, на которой лежали два окаменевших кота, и читала вслух. Чаще всего – учебники по Защите от Тёмных Искусств. Снейп подозревал, что она делает это не из сентиментальности, а в качестве эксперимента: проверяет, влияет ли вербализация защитных заклинаний на состояние магически окаменевших существ. Вечер – библиотека или прогулка с Полумной. Ужин снова у него. Домашнее задание. Отбой.
Рутина. Порядок. Контроль. То, что он так долго пытался в неё встроить. И это работало. Слишком хорошо.
Он наблюдал за ней и чувствовал себя учёным, который смотрит на идеально работающий механизм, но не может избавиться от ощущения, что внутри тикает бомба. Она стала сильнее. Не только магически, но и физически. Его безжалостные тренировки дали свои плоды. Её тело, прежде хрупкое и угловатое, обрело гибкость и выносливость хищника. Она больше не была похожа на затравленного зверька. Теперь она двигалась с плавной, экономичной грацией пантеры, которая знает свою силу и не нуждается в её демонстрации.
Но под этой ледяной, отточенной поверхностью что-то менялось. Что-то жило своей, непонятной ему жизнью. Он видел это в мелочах, в тех аномалиях, которые не вписывались в его протоколы.
Это началось с голода. Не физического – он тщательно следил за её рационом. Это был голод иного порядка. Голод взгляда. Он видел, как она смотрит на еду на столах в Большом зале. Не на свою диетическую порцию, а на жареные сосиски, на горы картофельного пюре, на румяные пироги. В её взгляде не было зависти или желания. Там было чистое, холодное любопытство исследователя, изучающего инопланетную форму жизни. Что это? Как это на вкус? Какое влияние окажет на химический баланс?
Потом пришли эмоции. Непредсказуемые, как погода в горах. Он помнил тот день на тренировке. Он в очередной раз выбил у неё палочку из рук, и она, вместо того чтобы отступить и проанализировать ошибку, как делала всегда, вдруг замерла. Её плечи опустились, и она с таким отчаянием посмотрела на свою пустую ладонь, что у него на мгновение перехватило дыхание. А потом это прошло. Она моргнула, выпрямилась, и её лицо снова стало непроницаемой маской. Но он видел. Он всё видел.
Её дружба с Полумной тоже была частью этой аномалии. Он не понимал её, но видел её результаты. Алиса начала улыбаться. Редко. Краешком губ. Но это были настоящие улыбки. И это пугало его. Улыбки были иррациональны. Непредсказуемы. Они не вписывались в модель поведения солдата, которого он создавал.
Буря грянула в один из серых мартовских дней. Как всегда, в шесть утра. В его кабинете.
***
Они только что закончили. Воздух был тяжёлым, пах потом и озоном от сгоревших заклятий. Алиса стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Её футболка промокла и прилипла к спине, тёмные волосы спутались и падали на лицо. Она была измотана, но её глаза горели упрямым, злым огнём. Сегодняшняя тренировка была особенно жёсткой. Он гонял её без передышки, доводя до предела, пытаясь выбить из неё эту новую, непонятную ему ярость, загнать её обратно в рамки холодной логики.
– Достаточно, – наконец сказал он, опуская палочку. – Вы медленнее сегодня. Ваша концентрация рассеяна.
Она не ответила. Просто провела рукой по лицу, смахивая пот.
– Душ. Завтрак через двадцать минут, – бросил он, поворачиваясь к ней спиной, чтобы вернуть на место книги, которые использовал в качестве мишеней.
– Я не хочу овсянку.
Её голос был тихим, но в оглушительной тишине после боя он прозвучал, как выстрел.
Снейп замер. Медленно обернулся. Она всё так же стояла посреди комнаты, но её поза изменилась. Она больше не выглядела уставшей. Она выглядела вызывающе.
– Простите? – переспросил он, уверенный, что ослышался.
– Я. Не хочу. Овсянку, – отчётливо, по слогам повторила она. – Я хочу рыбу. В кляре. И жареную картошку. С солью и уксусом. Как продают в Лондоне, в бумажных кульках.
Он смотрел на неё и не верил своим ушам. Это был не просто каприз. Это был мятеж. Прямое нарушение протокола, который был основой её стабильности. Диета была не прихотью, а необходимостью. Она удерживала химический баланс её мозга, не давая ему скатиться обратно в безумие Ратледжа.
– Ваш рацион составлен доктором Уоррен и мной, – ледяным тоном произнёс он. – Он не подлежит обсуждению. Он необходим для вашего… функционирования.
– Я функционирую, – её губы скривились в усмешке, и эта усмешка была пугающе похожа на его собственную. – Я функционирую так хорошо, что скоро смогу функционировать на стенах. Но я не хочу больше функционировать. Я хочу есть.
Она сделала шаг к нему. Её глаза, тёмные и огромные, горели.
– Вы хоть представляете себе, что это такое – три года есть безвкусную, серую кашу? Сначала в Ратледже, потом здесь. Это не еда. Это топливо. Я не хочу быть машиной, которую заправляют топливом.
– Вы будете есть то, что вам предписано, – отрезал он. Его терпение было на исходе. – Тема закрыта.
– Нет, не закрыта! – её голос сорвался, и в нём прозвенели слёзы. Слёзы ярости, а не жалости. – Вы едите то, что хотите? Вы сидите здесь, в своём подземелье, и едите жареного цыплёнка, или стейк, или что вы там едите? Вы вообще едите?
Вопрос застал его врасплох своей абсурдностью.
– Что, простите?
– Что вы любите есть? – она вперила в него свой горящий взгляд. – У вас есть любимая еда? Или вы тоже просто… функционируете?
Это было вторжение. Недопустимое. Личное. За все эти годы их странного союза они ни разу не переходили эту черту. Их отношения были построены на субординации, на протоколах, на обмене информацией. Командир и солдат. Учитель и ученик. Но не… люди.
Он растерялся. Он, Северус Снейп, который мог противостоять Тёмному Лорду и выдерживать испытующий взгляд Дамблдора, не знал, что ответить на простой, детский вопрос.
– Это не имеет значения, – наконец выдавил он.
– Имеет! – она топнула босой ногой по ледяному полу. – Я хочу знать! Если я должна есть эту гадость, я хочу знать, что вы тоже от чего-то отказываетесь! Что это справедливо!
Справедливость. Какое гриффиндорское слово.
Он вздохнул, потёр переносицу. Спорить было бесполезно. Она была в том состоянии, когда логика бессильна. Проще было уступить в малом, чтобы не проиграть в большом.
– Йоркширский пудинг, – буркнул он, глядя в сторону. – С ростбифом и луковой подливкой.
Он не знал, зачем сказал это. Возможно, потому что это была правда. Воспоминание из того далёкого, почти забытого детства, когда мама была ещё жива и по воскресеньям на их маленькой кухне пахло счастьем.
Алиса замерла. Её гнев, казалось, испарился. Она смотрела на него с новым, странным выражением. Словно он вдруг перестал быть просто функцией, «профессором Снейпом», и обрёл объём, плоть, прошлое.
– Понятно, – тихо сказала она. И отступила. Бунт закончился так же внезапно, как и начался. – Двадцать минут. Я буду готова.
Она развернулась и ушла, оставив его одного посреди комнаты, в звенящей тишине. Он чувствовал себя так, будто только что прошёл по минному полю. И совершенно не понимал, обезвредил он мину или просто отложил взрыв на потом.
***
Следующие несколько недель прошли в напряжённом затишье. Алиса больше не бунтовала. Она молча ела свою овсянку, но её взгляд стал другим. Теперь, когда она смотрела на него, он чувствовал, что она видит не просто чёрную мантию и саркастическую усмешку. Она видит человека, который любит йоркширский пудинг. И это знание делало его уязвимым.
На тренировках она была собранной и смертоносной, как никогда. Ярость ушла, сменившись холодной, отточенной эффективностью. Она больше не делала ошибок. Она двигалась, как тень, как продолжение его собственной воли. Он должен был бы гордиться. Но ему было страшно. Эта безупречность была неестественной. Как затишье перед бурей.
Он застал её в библиотеке, за неделю до пасхальных каникул. Она сидела за своим обычным столом в дальнем углу, но вместо учебников перед ней лежал чистый лист пергамента и перо. Она не писала. Она просто смотрела на белый лист, и её лицо было таким же пустым. Полумны рядом не было.
Он молча подошёл и сел напротив. Она подняла на него глаза. В них не было ничего. Ни удивления, ни страха. Просто усталость.
– Проблемы с домашним заданием, мисс Поттер? – спросил он, нарушая тишину.
Она покачала головой.
– Просто думаю.
Они помолчали. Шуршание страниц, покашливание какого-то пуффендуйца в соседнем ряду, тиканье часов на стене.
– Профессор, – вдруг сказала она, не отрывая взгляда от его лица. – Вы когда-нибудь встречали говорящие книги?
Сердце Снейпа пропустило удар. Один. Резкий, холодный. Он сохранил непроницаемое выражение лица, но внутри всё замерло.
– Уточните вопрос, – его голос прозвучал ровно. Слишком ровно.
– Книги, которые говорят, – повторила она с терпеливой настойчивостью. – Не те, что кричат, как «Чудовищная книга о чудовищах». И не те, что просто читают себя вслух. А те, с которыми можно… разговаривать. Которым можно задать вопрос, и они ответят. Если написать на странице.
Он смотрел в её тёмные, серьёзные глаза и чувствовал, как по спине пробегает ледяной холодок. Он знал, о чём она говорит. О, да. Он слишком хорошо знал. Тёмные артефакты. Вместилища чужой воли, чужого сознания. Ловушки для одиноких, доверчивых душ.
– Да, мисс Поттер, – медленно ответил он, тщательно подбирая слова. – Такие артефакты существуют. Чаще всего это дневники или гримуары. Они являются разновидностью крестражей, хотя и не всегда. Они сохраняют отпечаток души, эхо личности своего создателя.
Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, пытаясь достучаться, предупредить.
– С ними нельзя «разговаривать». Они не «отвечают». Они манипулируют. Они питаются эмоциями, тайнами, жизненной силой того, кто им пишет. Они предлагают дружбу, понимание, знания. Но это всегда ловушка. Пряничный домик, в котором живёт ведьма. Цена за такое «общение» всегда непомерно высока.
Он закончил и ждал. Ждал её реакции. Страха. Удивления. Разочарования. Хоть чего-то.
Она просто кивнула. Её лицо осталось таким же непроницаемым.
– Понятно, – сказала она.
– Откуда такой интерес? – спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более небрежно.
Она пожала плечами.
– Просто вопрос. В одной из книг, что давала мне Полумна, упоминались шепчущие фолианты. Мне стало любопытно.
Она собрала свои вещи – чистый пергамент, перо, чернильницу. Встала.
– Спасибо за разъяснение, профессор. Это было очень… информативно.
Она развернулась и ушла, оставив его одного за столом, в компании его худших предчувствий.
Это была ложь. Он знал это. Он почувствовал это по тому, как она отвела взгляд в последнюю секунду. По тому, как её пальцы слишком сильно сжали перо. Полумна Лавгуд с её мозгошмыгами и морщерогими кизляками была удобным, но слишком очевидным прикрытием.
Он сидел и смотрел на пустой стул напротив, и мозаика, которая так долго не складывалась, вдруг обрела пугающую, уродливую целостность.
Её внезапный, неконтролируемый голод. Не по еде. По жизни. По эмоциям. По нормальности.
Её странные эмоциональные вспышки. Радость, гнев, отчаяние. Как будто кто-то или что-то раскачивало её внутренние качели, проверяя их на прочность.
Её внезапный бунт из-за еды и этот странный, личный вопрос о нём. Попытка установить контакт, пробиться через его броню. Или, может быть, не её попытка? Может, её просто использовали, как марионетку?
И теперь – этот вопрос. Про говорящую книгу. Про ловушку, о которой он её только что предупредил.
Он понял. С леденящей душу ясностью он понял.
Она нашла его. Новый пряничный домик. Не такой, как Ратледж, с его очевидными ужасами. Не такой, как дом Поттеров, с его удушающей, фальшивой любовью. Она нашла самый опасный пряничный домик из всех. Тот, который маскируется под друга. Под единственного, кто понимает. Под тихого, вежливого собеседника в чернильном переплёте.
Кто-то дал ей дневник. Кто-то подсунул ей эту ловушку. И она в неё попалась. Она пишет ему. Она доверяет ему свои тайны. Она делится с ним своими страхами. И он, этот чернильный призрак, питается ей. Он даёт ей то, чего она так отчаянно жаждет – иллюзию понимания, иллюзию дружбы. Он поощряет её эмоции, её голод, её бунт. Он раскачивает её, расшатывает ту хрупкую стабильность, которую Снейп с таким трудом выстраивал.
Он не просто её новый друг. Он её новый наркотик.
Снейп закрыл глаза, и перед его внутренним взором встала не Алиса. Перед ним встал Том Реддл. Обаятельный, умный, одинокий мальчик, который тоже нашёл утешение в тёмной магии и говорящих артефактах. Мальчик, который тоже хотел быть не просто функцией, а силой, меняющей мир.
Законы сохранения безумия. Оно никуда не делось. Оно просто сменило носитель. Из хаоса внешнего мира, от которого Снейп пытался её защитить, оно перетекло внутрь. В чернильные вены проклятого дневника.
Он медленно поднялся. Холодная, ясная ярость, его старая, верная союзница, вернулась. Он думал, что его враг – это Дамблдор с его манипуляциями. Поттеры с их тупостью. Паранойя Хогвартса. Он ошибался.
Его настоящий враг всё это время был рядом с ней. В её сумке. На её столе. В её мыслях. И этот враг был куда опаснее. Потому что Алиса считала его другом.
И чтобы спасти её, Снейпу придётся стать для неё врагом. Настоящим. Не строгим учителем, не командиром. А тем, кто отнимет у неё её единственную, как она думает, радость. Тем, кто снова разрушит её мир.
Он шёл по тёмным коридорам в свои подземелья, и каждый его шаг отдавался в гулкой тишине, как удар молота. Он не знал, что это за дневник. Он не знал, кто его ей дал. Но он найдёт его. И он уничтожит его. А потом…
Потом он будет иметь дело с последствиями. С её гневом. С её ненавистью. С её болью.
Ars longa, vita brevis. Искусство вечно, жизнь коротка. Он учил её искусству выживания. Но сейчас он понимал, что самая короткая и самая жестокая битва им только предстоит. Битва за её душу. И он не был уверен, что сможет её выиграть.