Алиса: из страны чудес в волшебный мир
Волки, людоеды и хрупкое равновесие
***
После Рождества, проведенного в Тупиковой улице, что-то сломалось. Или, наоборот, починилось. Северус Снейп никак не мог решить. Хрупкое равновесие, которое он с таким трудом выстраивал вокруг Алисы, дало трещину. Но вместо того чтобы рассыпаться, оно начало зарастать чем-то чужеродным, непредсказуемым и оттого еще более пугающим.
Она начала есть.
Это было первое. Однажды за ужином в Большом Зале, после того как она методично съела свою порцию вареной курицы и брокколи, ее рука сама собой потянулась к стоявшему рядом блюду с ирисковым пудингом. Снейп, наблюдавший за ней с преподавательского стола, замер, готовый вскочить и вмешаться. Но она просто взяла маленькую ложечку, зачерпнула липкую, сладкую массу и отправила в рот. Она жевала медленно, анализируя. Затем еще одну. И еще. Она не улыбалась. Она не выказывала удовольствия. Она просто ела, словно проводила очередной эксперимент, и ее организм, на удивление, не ответил на это бунтом.
Катастрофа в патоке, как мысленно окрестил это Снейп, стала началом конца его системы. Алиса больше не была его идеальным, предсказуемым автоматом. Она стала… подростком. Ужасающим, непостижимым, иррациональным подростком.
Она все еще проводила много времени в библиотеке, но теперь не одна. Рядом с ней почти всегда витала, словно облачко сахарной ваты, Полумна Лавгуд. Они могли часами сидеть в тишине, Алиса – изучая схемы древних проклятий, Полумна – рисуя в своем альбоме морщерогих кизляков. Иногда они тихо переговаривались, и Снейп, проходя мимо, слышал обрывки фраз, от которых его мозг сводило судорогой.
– А если мозгошмыг попадет в часовой механизм, время пойдет в обратную сторону? – спрашивала Полумна.
– Маловероятно, – отвечала Алиса после паузы. – Это нарушило бы второй закон термодинамики. Но если предположить, что мозгошмыг является источником отрицательной энтропии…
Это было похоже на разговор двух инопланетян, которые случайно встретились на чужой планете и нашли общий язык. Язык, непонятный больше никому.
Появился и третий элемент, который Снейп не учёл в своих расчетах. Эдриан Пайк. Тихий, старательный пуффендуец с шестого курса, который внезапно воспылал к Алисе необъяснимым интересом. Он подсаживался к ней в библиотеке, предлагая помочь с эссе по Трансфигурации. Он «случайно» ронял перед ней свои учебники. Он даже один раз попытался подарить ей цветок, который сорвал в теплицах профессора Стебль.
Алиса была к этому абсолютно глуха. Она воспринимала его неуклюжие ухаживания как сбои в программе.
– Мистер Пайк, – сказала она ему однажды, когда он в очередной раз предложил ей свою помощь. – Ваша помощь не требуется. Мои аналитические способности достаточны для решения поставленной задачи. Ваше постоянное присутствие снижает мою концентрацию на восемь процентов и является неэффективной тратой вашего собственного учебного времени.
Пайк покраснел, пробормотал извинения и ретировался. Но не сдался. Он продолжал бросать на нее издалека тоскливые взгляды, а Алиса продолжала его игнорировать, классифицируя его поведение как «необъяснимый социальный ритуал с низкой результативностью».
Снейп наблюдал за всем этим с растущей тревогой. Его идеальный солдат, его отточенное оружие превращалось в нечто аморфное. Она все еще гуляла со своим котом по краю Запретного Леса, но теперь не всегда возвращалась с новыми данными для анализа. Иногда она возвращалась с венком из омелы в волосах, который сплела ей Полумна, или просто с задумчивым, отстраненным выражением на лице. Она все еще носила на шее серебряный амулет Блэков, но, казалось, забыла о его первоначальном предназначении. Он стал просто частью ее. Как шрам на лбу ее брата.
Хрупкое равновесие. Она училась жить. По-своему. Неуклюже, странно, но жить. А Снейп, стоя на берегу этого нового, мутного потока ее жизни, с ужасом понимал, что больше не контролирует ни течение, ни глубину. Он мог только смотреть. И ждать, когда плотину прорвет.
***
Гром грянул в последнюю неделю мая, когда экзамены были позади, а воздух уже был пропитан сладкой истомой приближающихся каникул.
Джим Поттер ненавидел Визжащую Хижину. Это место пахло пылью, страхом и старой, несмываемой болью. Сейчас оно пахло еще и псиной. И безумием.
Он стоял, вжавшись в грязную стену, и не мог дышать. Его сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял оглушительный звон. Перед ним разворачивалась сцена из худшего ночного кошмара.
В центре комнаты, рыча и бросаясь на невидимые стены, метался огромный, костлявый волк. Джим знал, что это профессор Люпин. Добрый, понимающий профессор Люпин, который всегда угощал его шоколадом после встреч с дементорами. Но сейчас от него не осталось ничего человеческого. Только голодные желтые глаза и клацающие клыки, с которых капала слюна.
Его отец и Сириус, в своих анимагических формах – огромный олень и черный, похожий на медведя пес, – отчаянно пытались сдержать оборотня. Они кружили вокруг него, оттесняя его от Джима, принимая на себя удары когтистых лап. Это был страшный, отчаянный танец.
А в углу, прижимая к его горлу холодное, зазубренное лезвие ножа, стояла она. Беллатриса Лестрейндж.
Ее глаза горели безумным, торжествующим огнем. Ее спутанные черные волосы падали на изможденное лицо, а губы были растянуты в жуткой, хищной улыбке.
– Какой выбор, а, Поттер? – прошипела она ему в ухо, и ее дыхание пахло гнилью и отчаянием. – Спасать своего дружка-оборотня или своего драгоценного сыночка? Давай, выбирай! Это так весело!
Она похитила его прямо из парка Хогвартса. Просто материализовалась из тени, схватила его и аппарировала сюда. Она хотела не просто убить его. Она хотела устроить шоу. Она знала, что его отец и крестный придут. Она знала, что Люпин сегодня забудет выпить зелье – она сама об этом позаботилась, подменив флакон, который несла в хижину одна из школьных сов. Это была ее месть. Ее театр. А Джим был в нем главным реквизитом.
Дверь хижины распахнулась, и внутрь ворвался Снейп. Его лицо было белым от ярости. За ним, с палочками наготове, бежали родители Джима.
– Белла! – крикнул отец. – Отпусти его!
– О, Джеймс! И Лили! Вся семейка в сборе! – восторженно взвизгнула Беллатриса. – Как мило! Пришли посмотреть на финал? Сейчас будет самое интересное! Я перережу глотку вашему отпрыску на глазах у его дружка-волка!
Она сильнее прижала нож к горлу Джима. Он почувствовал, как по коже потекла тонкая, теплая струйка крови.
Все замерли. Волк зарычал, олень встал на дыбы, черный пес залаял. Снейп медленно поднимал палочку.
И в этот момент Джим увидел ее.
Она появилась из тени, выскользнув из тайного хода за гобеленом, о котором никто, кроме Мародеров, не знал. Алиса.
Она была не похожа на себя. Никакой отстраненности. Никакого холодного анализа. Ее глаза были огромными, темными, и в них плескался тот самый первобытный ужас, который Джим видел в глазах загнанного зверя. Она не смотрела на него. Она смотрела на Беллатрису. На волка. На хаос.
– Алис, уходи! – крикнула мама, но было уже поздно.
Беллатриса увидела ее. И ее улыбка стала еще шире, еще безумнее.
– А вот и моя крестница! Моя маленькая, сломанная куколка! – пропела она. – Пришла посмотреть, как я выпотрошу твоего братца? Хорошая девочка. Учись. Это называется семейные ценности.
Алиса не ответила. Она сделала шаг вперед. Ее руки были пусты. Она была беззащитна.
– Не подходи, глупая девчонка! – рявкнул на нее Снейп, но она его не слышала.
Она сделала еще шаг. Ее взгляд был прикован к Беллатрисе.
– Ты… – прошептала она. Ее голос был хриплым, сдавленным. – Ты… людоедка.
Беллатриса расхохоталась. Диким, лающим смехом.
– Людоедка? О, милая, это лучший комплимент, который я слышала за последние тринадцать лет!
И в этот момент, пока всеобщее внимание было приковано к этому безумному диалогу, Алиса бросилась вперед.
Это было не похоже на атаку. Это было похоже на падение. Словно ее тело, потеряв управление, просто рухнуло в сторону Беллатрисы. Она была слишком быстрой, слишком непредсказуемой. Беллатриса, не ожидавшая такой прыти от «сломанной куколки», на мгновение растерялась.
Джим увидел, как рука Алисы метнулась к своей шее, сорвала серебряный амулет. Он увидел, как она, используя инерцию своего падения, влетела под руку Беллатрисы, державшую нож. Он увидел, как она ударила. Не магией. Не кулаком.
Заточенным краем серебряного амулета.
Один раз. Точно. В мягкую, уязвимую плоть под челюстью, где билась сонная артерия.
Раздался короткий, булькающий звук. Беллатриса захрипела, ее глаза изумленно расширились. Нож выпал из ее ослабевшей руки. Она посмотрела на Алису, а потом на свою шею, откуда фонтанчиком била темная, почти черная кровь, заливая серебро амулета. На ее губах застыл вопрос, который она уже не могла задать. Она сделала несколько шатающихся шагов назад и рухнула на грязный пол, как мешок с костями.
В Визжащей Хижине наступила оглушительная тишина. Даже волк замер, принюхиваясь к запаху свежей крови.
Алиса стояла над телом своей крестной матери. Ее лицо было забрызгано кровью. В руке она все еще сжимала амулет, с которого капало. Ее глаза были пустыми. Абсолютно, стеклянно пустыми. Она смотрела на то, что сделала, без всякого выражения.
А потом ее начало трясти. Сначала мелко, потом все сильнее. Она выронила амулет, он звякнул о каменный пол. Она обхватила себя руками и медленно, очень медленно, опустилась на колени рядом с телом.
– Она… – прошептала Алиса, глядя в никуда. – Она была людоедкой.
Она начала раскачиваться. Вперед-назад. Вперед-назад.
– Нужно было выживать, – бормотала она. – В Стране Чудес… ты либо ешь, либо тебя съедят… Она хотела съесть… нужно было выживать…
Джим смотрел на свою сестру, на эту дрожащую, окровавленную фигурку, бормочущую безумный бред, и чувствовал, как его захлестывает волна ужаса, куда более страшного, чем страх смерти. Он видел не спасительницу. Он видел монстра. Такого же, как тот, что лежал на полу. Или даже хуже. Потому что этот монстр носил лицо его сестры.
***
Они сидели в кабинете Дамблдора. Джеймс, Лили, Сириус. Джим сидел между родителями, и его до сихх пор трясло. Снейп, черный и неподвижный, стоял у камина. Дамблдор молчал, глядя на них поверх своих очков-половинок.
– Она убила ее, – наконец выдавил Джеймс. Его голос был глухим, неузнаваемым. – Она просто… подошла и убила. Как будто… как будто муху прихлопнула.
– Она спасла Джима, – тихо возразил Сириус, что было на него совершенно не похоже. Он выглядел растерянным.
– Спасла? – взорвалась Лили. Ее лицо было искажено от ужаса и отвращения. – Ты видел, как она это сделала?! Без эмоций! Без колебаний! А потом… потом она начала говорить этот бред! Про людоедов, про Страну Чудес! Она такая же, как Беллатриса! Такая же сумасшедшая!
– Лили, не говори так, – попытался успокоить ее Джеймс, но в его голосе не было уверенности. Он посмотрел на Джима. – Сынок, расскажи еще раз. Что именно она говорила?
Джим сглотнул.
– Она… она сказала, что Беллатриса – людоедка. И что нужно было выживать. Она все время повторяла это. И раскачивалась… вот так.
Он показал, и Лили всхлипнула, закрыв лицо руками.
– Я боюсь ее, Джеймс, – прошептала она. – Я боюсь собственную дочь. Она не наша. Она… чужая. Она всегда была чужой.
Джеймс обнял жену. Его лицо было жестким, как камень. Он принял решение.
– Альбус, – сказал он, глядя на директора. – Так больше продолжаться не может. Она опасна. Для себя. Для окружающих. Для Джима. Мы не можем забрать ее домой. Мы не можем оставить ее здесь. Ее нужно… лечить. По-настоящему.
Дамблдор тяжело вздохнул. В его глазах не было привычного огонька. Лишь усталость и глубокая, бесконечная печаль.
– Северус, – тихо сказал он.
Снейп вздрогнул. Он знал, что это значит. Он знал, что ему предстоит сделать. Снова.
***
Клиника Ратледжа не изменилась. Все тот же запах хлорки и отчаяния. Все те же белые стены, стирающие волю. Все те же безликие санитары с пустыми глазами.
Алису привезли ночью. Она была тихой, сонной от успокоительного зелья, которое влил в нее Снейп. Она не сопротивлялась, когда ее переодевали в больничную пижаму. Она позволила увести себя в палату. Снейп подписал бумаги и ушел, не оглядываясь. Он чувствовал себя предателем. Он чувствовал себя палачом. Он чувствовал себя так, словно вырвал собственное сердце и растоптал его.
Он проиграл. Все они проиграли. А больше всех – она.
На следующее утро, когда действие зелья прошло, начался ад.
Два санитара пытались удержать ее. Тринадцатилетнюю, худую девочку. И не могли.
Она не кричала словами. Она рычала. Шипела. Из ее горла вырывались животные, гортанные звуки, полные ярости и ужаса. Она царапалась, кусалась, извивалась, как змея. Ее глаза, еще вчера пустые, теперь горели тем же безумным огнем, что и у Беллатрисы.
– Пустите! – наконец выкрикнула она, и ее голос сорвался. – Пустите меня! Я не хочу обратно в нору! Кот! Кот, где ты?! Он съест их всех! Всех съест!
Они пытались сделать ей укол. Игла блеснула в свете лампы.
– Нет! – взвизгнула она, и в ее голосе прорезались нотки ребенка, зовущего на помощь. – Не надо! Профессор! Профессор, не бросайте меня здесь! Пожалуйста! Я буду хорошей! Я буду есть! Я не буду… не буду…
Ее крик оборвался, когда игла вошла в плечо. Тело обмякло. Но она продолжала бороться. Даже когда ее привязывали к кровати, она рычала и пыталась укусить руки, которые лишали ее свободы.
Снейп стоял за односторонним стеклом в кабинете доктора Уоррен и смотрел на это. Он не мог отвести взгляд. Он заставил себя смотреть. Это было его наказание. Его личный круг ада.
– Поразительная регрессия, – безэмоционально констатировала доктор Уоррен, делая пометки в карте. – Мы вернулись к исходной точке. Даже хуже. Раньше была апатия. Теперь – агрессия. Она считает себя животным, загнанным в угол. Интересный случай.
Снейп молчал. Он смотрел, как его маленькое, сломанное, гениальное оружие, его условно успешный эксперимент, его крестница, бьется в ремнях и рычит на белые стены своей тюрьмы. Он видел не пациентку. Он видел королеву, свергнутую с трона собственного безумия, и теперь вынужденную снова играть по чужим, уродливым правилам.
И он знал, кто был главным людоедом в этой истории. Не Беллатриса. Не Алиса.
А все они. Все, кто пытался ее «исправить», «вылечить», «сделать нормальной». Все, кто отворачивался, когда она была им неудобна. Все, кто сейчас стоял по другую сторону стекла.
И он был худшим из них. Потому что он единственный, кто был внутри ее Страны Чудес. И он тот, кто захлопнул за ней дверь кроличьей норы. Снова.