Без названия
Свора на обрыве
Ночь выдалась бесконечной, вымороженной до самого нутра гранитной горы.
Ветер снаружи не просто выл — он с хрустом обламывал сосульки на входе в пещеру, швырял в узкую расселину горсти колючей снежной крупы и заставлял мерзлый камень гудеть, словно натянутую тетиву. Амина почти не спала. Она лежала, вжавшись всем телом в теплый, вонючий бок яка. Длинная, свалявшаяся шерсть животного колола лицо, пахла старым пометом и прелью, но это было единственное тепло на много лиг вокруг.
Рядом сопел Тарок. Мальчик забился матери под мышку, цепляясь крошечными, уже жесткими пальцами за просаленный ворот ее тулупа. Его бледное зеленоватое лицо во сне дергалось: мальчишка то и дело скалил десны с прорезавшимися бугорками клыков и глухо рычал в темноту, словно дрался с невидимыми врагами.
В животе Амины ворочалась тяжесть. Боль не ушла — она притаилась, тлея внизу крестца тупым, раскаленным углем. Каждый раз, когда ребенок внутри с силой упирался ножками в ее печень, женщина зажимала рот рукавом, чтобы не застонать вслух.
Горвак сидел у входа всю ночь.
Он не сомкнул глаз. Старый орк казался каменным выступом, частью скального массива. Седая шерсть на его волчьем тулупе покрылась толстой коркой инея, дыхание вырывалось из широких ноздрей короткими, белыми клубами пара, похожими на дым тлеющего кострища. В темноте тускло поблескивало лезвие его топора, положенного поперек колен. Зашитое предплечье покоилось на широком бедре — Горвак ни разу за ночь не пошевелил им, экономя кровь и силы, заставляя разорванное мясо схватиться под жесткими узлами сухих жил.
Перед самым рассветом буран начал стихать.
Вой ветра превратился в сухое, сердитое шуршание. Снег больше не летел в лицо — он осел на тропе глубокими заносами, но на самом Гребне Смерти, где тропа жалась к отвесному обрыву, бешеный вихрь начисто сдул наст, оставив лишь гладкий, блестящий, как стекло, лед.
Горвак медленно поднял голову. Медные трубки в его бороде сухо звякнули.
Он не встал, лишь втянул воздух через оскаленные зубы. Его расплющенный нос сморщился.
– Идут, – глухо, как из-под земли, произнес орк.
Амина мгновенно открыла глаза. Сон слетел без остатка, сменившись знакомым ледяным спазмом под ребрами.
– Далеко? – шепотом спросила она, осторожно высвобождая руку из-под зашевелившегося Тарока.
– У нижнего карниза, – Горвак тяжело поднялся на ноги. Суставы в его массивных коленях щелкнули, железо кольчуги под шкурами глухо звякнуло. – Волкодавы взяли след. Слышу, как хрипят в ошейниках. Ветер несет запах мокрой псарни.
Снизу, заглушаемый расстоянием и камнем, донесся тяжелый, утробный лай. Это был не голос домашних человечьих собак — так брехали степные орочьи волкодавы, полудикие твари размером с теленка, вскормленные сырой падалью и кровью пленных. Их держали на цепях не для охраны отар, а для того, чтобы валить с ног беглых рабов и ломать им шеи одним движением челюстей.
Тарок мгновенно проснулся. Мальчик сел на мерзлой земле, повел острыми ушами и оскалился, втягивая ноздрями холодный воздух пещеры. В его глазах не было детского испуга — лишь глухое, настороженное бешенство.
– Сиди в щели, – приказал Горвак, подходя к Амине.
Он не взглянул на нее с жалостью или тревогой. Его взгляд был пуст и собран, как у старого волка перед броском на превосходящую стаю. Он нагнулся, поднял с земли ее разделочный нож с костяной рукоятью и с силой воткнул его в мерзлую землю у ее ног.
– Если прорвутся ко мне за спину — не жди пощады, – отчеканил он, и желтые белки его глаз сверкнули в утреннем полумраке. – Сначала перережь горло щенку. Потом вспори себе брюхо. Если Черный Клык возьмет вас живыми, они сожрут приплод у тебя на глазах, а тебя посадят на кол у шатра вождя.
– Я знаю, – выдавила Амина побелевшими губами.
Она уже не дрожала. Страх перегорел в ней за два года кочевой жизни, уступив место тупой, звериной покорности неизбежному. Она протянула руку и крепко сжала костяную рукоять ножа.
Горвак удовлетворенно хмыкнул, скривив тонкие серые губы.
– Добрая самка. Зря не скулишь.
Он развернулся и пошел к выходу. На пороге пещеры он остановился, снял с пояса тяжелый боевой топор и перехватил его раненой рукой. Свежие швы на предплечье натянулись, сквозь жилы выступили темные капли запекшейся сукровицы, но орк даже не поморщился. Пальцы с толстыми черными ногтями сомкнулись на рукояти мертво, без единого намека на слабость.
Горвак шагнул наружу, в сизый рассветный холод, и исчез за каменным уступом.
Амина осталась одна в полумраке.
Пещера казалась ловушкой. Единственным выходом была узкая расщелина, ведущая на карниз, а за спиной вздымалась глухая, сырая скала. Як беспокойно переступил копытами, всхрапнул, прижав уши к массивной голове. Зверь чуял приближение хищников.
Тарок подполз к матери. Он вцепился обеими руками в ее изодранную юбку, прижался щекой к ее бедру, но взгляд его был прикован к выходу. Мальчик издавал короткие, шипящие звуки, подражая отцу. Амина опустила ладонь на его стриженый, жесткий затылок, чувствуя под пальцами горячую, пульсирующую венку.
– Тихо, сынок, – шептала она пересохшими губами. – Сиди тихо. Отец там. Отец убьет их.
Снаружи раздался первый вой.
Звук был близким, захлебывающимся, полным слепой ярости. Следом за ним донесся треск когтей по обледенелому камню — волкодав несся по карнизу, почуяв тепло логова.
Затем воздух разорвал оглушительный, утробный рев Горвака.
Это не был человеческий боевой клич. Орк ревел так, как ревет обрушивающийся ледник. Глухой, костедробильный удар топора о плоть заставил содрогнуться своды пещеры. Вой зверя оборвался на полуноте визгливым, захлебывающимся хрипом. Послышался глухой всплеск ломающихся ребер и свист рассекаемого воздуха — Горвак отшвырнул тушу пса в пропасть.
– Горвак! Старый кусок падали! – донеслись с карниза хриплые, гортанные крики погони. – Твой след кончился здесь! Выходи на снег, сдай бабу и щенка, и вождь перережет тебе глотку быстро!
– Подойди и возьми, щенок! – прогремел в ответ голос старого воина, и в нем звенела дикая, глумливая ярость. – Твой дед сосал мою секиру, когда ты еще не умел оттирать дерьмо со своих ляжек!
Началась бойня.
На узкой тропе карниза нельзя было драться строем. Там едва могли разойтись двое взрослых воинов: справа вздымалась гладкая стена, слева уходила вниз километровая бездна, под ногами был скользкий, обледенелый сланец. Горвак занял самый узкий изгиб, где скала образовывала естественный угол.
Звон железа о железо ударил по ушам Амины, словно звон погребального колокола.
Она слышала каждый звук: тяжелое, сиплое дыхание старика, свист его топора, хруст разрубаемых щитов и глухие, страшные удары тел о скалу. Воины Черного Клыка лезли вперед, распаленные яростью и запахом крови, но попадали в каменную мясорубку.
– Навались! – орал кто-то впереди. – Толкайте его копьями!
Раздался треск ломаемого древка. Горвак взревел от боли — судя по звуку, наконечник копья достал его, пройдя сквозь шкуры. Но в ответ послышался такой удар, будто молот рухнул на наковальню. Один из нападавших закричал долго, тягуче, отдаляясь: старый орк сбросил его с тропы, и воин полетел в туманную пропасть, сшибая выступы камней.
Внезапно Тарок рядом с Аминой замер и зарычал еще громче, оскалив все свои зубы.
Амина вскинула голову.
Сверху, с козырька над входом в пещеру, посыпалась мелкая щебенка.
Они обошли с уступа!
Один из нападавших не пошел по узкой тропе — молодой, гибкий орк, почти мальчишка, взобрался по трещинам отвесной стены и спрыгнул прямо к входу в пещеру, отрезав Горвака снаружи.
Приземлившись на четыре лапы, чужак поднялся во весь рост.
Он был тощим, жилистым, с черными полосами на скулах и горящими от охотничьего азарта глазами. В руках у него был только короткий кривой тесак, за поясом — моток веревки для связывания добычи. Из ноздрей орка валил пар, от него несло псиной и свежим потом долгого бега.
Увидев Амину, прижавшуюся к боку яка, он осклабился, обнажив острые белые клыки.
– Вот она, – прошипел он на ломаном человечьем, подходя ближе пружинистой походкой хищника. – Беглая сука Горвака. Жирная от его семени.
Амина медленно поднялась на ноги.
Тело словно налилось свинцом. Острая, разрывающая боль внизу живота внезапно сменилась холодной, обжигающей пустотой. Она не чувствовала страха — осталась лишь злая, темная ярость, впитанная за два года жизни с чудовищем. Она научилась ненавидеть орков, но еще лучше она научилась тому, как они убивают.
Тарок сорвался с места прежде, чем мать успела его схватить.
Полуторагодовалый мальчишка бросился на взрослого воина, как степной щенок. Он с глухим рычанием вцепился зубами в лодыжку молодого орка, прокусив грубый кожаный поршень до мяса.
– А-а, гнида мелкая! – взвыл орк от неожиданности и резкой боли.
Он замахнулся ногой, чтобы стряхнуть ребенка и размозжить его о каменную стену, но это мгновение стоило ему жизни.
Амина шагнула вперед.
Она не стала кричать или размахивать ножом издалека. Двигаясь тяжело, на согнутых ногах, с выпирающим огромным чревом, она навалилась на врага всем своим весом, выбросив правую руку вперед.
Разделочный нож с костяной рукоятью вошел молодому орку точно под кадык — туда, где сходились толстые шейные жилы, незащищенные доспехом.
Кожа подалась с влажным хрустом. Горячая, густая кровь брызнула Амине на лицо, залила глаза, попала на губы — соленая, медная, пахнущая железом.
Орк захрипел. Глаза его полезли из орбит, он выронил тесак и схватился обеими руками за рукоять ножа, торчащую из его горла. Амина не разжала пальцев. Она уперлась лбом в его ключицу и навалилась еще сильнее, вдавливая клинок глубже, пока острие не скрежетнуло о шейные позвонки.
Они рухнули на камни вдвоем.
Орк судорожно дергался под ней, скребя сапогами по полу, но Тарок уже висел на его второй ноге, терзая кожу зубами с первобытным остервенением. Амина держала нож, пока тело под ней не обмякло, выпустив последний, свистящий вздох через разорванное горло.
Только тогда она отпустила рукоять.
Ее вырвало желчью прямо на грудь мертвого врага. Руки тряслись мелкой, неуправляемой дрожью, в глазах темнело.
В этот момент за входом в пещеру все стихло.
Звон стали прекратился. Смолкли крики, угас лай псов. Остался лишь свист ледяного ветра, гуляющего над бездной.
Тяжелые, волочащиеся шаги приблизились к расщелине.
В пещеру вошел Горвак.
Он был страшен. Волчья шкура на его плечах была изодрана в клочья и превратилась в багровое месиво. Из правого бедра торчал обломок деревянного копья, глубоко засевший в мякоти. Лицо орка заливала кровь из рассеченного лба, единственный здоровый глаз горел безумным, потусторонним огнем битвы, а с лезвия тяжелого топора на мерзлые камни мерно капали темные сгустки.
Он остановился, тяжело опираясь на древко, и окинул взглядом пещеру.
Амина сидела на коленях в луже крови, тяжело хватая ртом воздух. Рядом с ней лежало тело молодого воина с перерезанной глоткой. Тарок сидел на животе мертвеца, перепачканный в чужой крови с головы до ног, и с яростным упорством пытался оторвать зубами медную бляху с мертвого пояса.
Горвак перевел дыхание. Из его широкой груди вырвался хриплый, свистящий звук, похожий на смех старой гиены.
– Сама взяла, – проскрежетал он. В его голосе не было удивления, лишь мрачное, звериное одобрение. – Не пищала. Не ждала, пока придут и прирежут.
Он сделал шаг вперед, но нога с обломком копья подломилась. Великий воин пошатнулся и тяжело опустился на одно колено прямо перед телом убитого соплеменника.
– Сколько их было? – прошептала Амина, вытирая окровавленным рукавом лицо.
– Восемь, – Горвак сплюнул выбитый зуб вместе с черным сгустком. – Две собаки. Трое ушли вниз по осыпи. Не вернутся. У них кишки жиже, чем у бабы.
Он ухватился за обломок копья в своем бедре, оскалил клыки и одним резким, страшным рывком выдернул зазубренное железо из ноги. Густая кровь хлынула на камни. Горвак даже не закричал — лишь зашипел сквозь зубы, достал из-за пазухи горсть мерзлой грязи вперемешку со мхом и с силой залепил зияющую дыру в мясе.
Тарок оставил бляху, сполз с мертвого тела и подобрался к отцу. Мальчик потянул окровавленную ручонку к его рассеченному бедру, заглядывая в рану с тем же тупым любопытством, с каким разглядывал разделанную тушу козла.
Горвак опустил тяжелую ладонь на голову первенца, сжав череп ребенка до белизны в суставах.
– Твой первый враг, щенок, – пророкотал старик, кивая на мертвого орка. – Запомни: кровь Черного Клыка на вкус сладкая. Будешь рвать их, когда вырастешь.
Внезапно Амина судорожно выгнулась.
Боль, дремавшая внизу живота, взорвалась нестерпимым, ослепляющим огнем. Это не была прежняя ноющая схватка. Казалось, чьи-то огромные железные клещи сомкнулись на ее тазовых костях и с хрустом начали раздвигать их в стороны.
Она не смогла сдержать крика. Низкий, хриплый вой вырвался из ее горла, заметавшись под каменными сводами пещеры.
По ногам женщины, пропитывая мерзлую ткань подола, хлынула горячая, прозрачная жидкость, смывая засохшую кровь убитого врага.
Воды отошли.
Горвак замер. Он медленно повернул окровавленную голову, и его желтый глаз уставился на мокрый подол женщины, а затем — на ее искаженное нечеловеческой мукой лицо.
– Началось, – глухо констатировал он, поднимаясь с колен. Раненая нога дрожала, но держала его вес.
– Горвак… – простонала Амина, падая на бок и скрючиваясь от нового, еще более страшного спазма. В глазах стояла серая муть, дышать стало нечем. – Ребенок… он идет… прямо сейчас…
Старый орк подошел к ней, тяжело переступая через труп соплеменника.
Он не стал утешать ее. В его взгляде не появилось ни капли жалости — лишь холодная, беспощадная собранность хозяина, чей скот собрался принести приплод посреди бури и крови.
– На спину ложись, – рявкнул Горвак, пинком отшвыривая руку мертвого орка, чтобы освободить место на камнях. – Раздвинь ноги. Будешь орать — заткну пасть кляпом. Мертвецы остынут — волки придут на запах. Щенись быстрее, девка. До заката мы должны уйти с этого хребта.
Амина перевернулась на спину, упершись пятками в ледяную каменную крошку. Новая схватка скрутила ее тело дугой, и она вцепилась зубами в собственный кулак, чтобы не закричать снова.
Снаружи над ущельем вставало бледное, мертвое солнце, освещая свежие пятна крови на обледенелом карнизе, а в темной утробе пещеры, среди трупов и запаха парной плоти, готовилась родиться новая жизнь — такое же дикое, безжалостное семя старого волка.