← Назад к обзору

безумие

Агония в фиолетовых тонах

Ночь после аукциона «Золотая маска» выдалась удушливой. Готэм, всё еще сотрясаемый отзвуками взрывов в Ист-Энде, кутался в серое рваное одеяло тумана. В старом убежище Харли, среди безголовых манекенов и пыльных театральных кулис, витал запах дорогого шампанского, едкого грима и чего-то еще — того самого электричества, которое возникало всякий раз, когда два полюса безумия сходились слишком близко.

Джокер стоял у окна, заложив руки за спину. Его фиолетовый пиджак был испачкан побелкой, бабочка развязана и свисала с шеи, как дохлая змея. Он смотрел на улицу, где вдалеке всё еще мигали огни спецслужб, но его мысли были не там. Он чувствовал спиной её присутствие. Харли сидела на столе, лениво покачивая ногой и стирая размазанную алую помаду тыльной стороной ладони.

– Знаешь, Харлз, – начал он, не оборачиваясь, и его голос был необычно тихим, лишенным привычных театральных вскриков. – У этого места ужасная акустика. И крысы здесь какие-то... неинтеллигентные. Совсем не чета моим парням из парка аттракционов.

– А мне нравится, – отозвалась она, бросая на него короткий взгляд. – Здесь тихо. Никто не орет в мегафон, не ставит опыты на бездомных и не заставляет меня чистить зубы гиенам в три часа ночи, потому что тебе показалось, что у них «несвежее дыхание».

Джокер резко развернулся. В его глазах, обычно искрящихся хаотичным весельем, сейчас застыло нечто иное. Это была тревога — чувство настолько чуждое его натуре, что оно искажало его лицо сильнее любого шрама.

– Хватит, – он сделал стремительный шаг к ней, сокращая расстояние. – Хватит этой игры в «самостоятельную леди». Ты доказала свою точку зрения. Ты заставила меня ревновать, ты заставила меня признать... определенные вещи. Но это место — это не ты. Это склеп.

– Склеп, в котором я наконец-то выспалась, Джей, – Харли спрыгнула со стола, оказавшись с ним лицом к лицу. – Чего ты хочешь? Ты получил свой поцелуй, ты получил свое шоу. Разве этого не достаточно для твоего эго?

– Я хочу, чтобы ты вернулась домой, – выпалил он.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и липкие. Харли замерла, её брови удивленно взлетели вверх.

– Домой? – переспросила она с горькой усмешкой. – Ты имеешь в виду то место, где ты периодически пытаешься меня пристрелить или скормить акулам? Или, может, ту фабрику, которую я превратила в пепел? У нас больше нет дома, сахарный.

Джокер схватил её за плечи, и его пальцы впились в ткань платья. Его трясло — не от ярости, а от непривычного, грызущего страха, который поселился в его груди с того момента, как он увидел её рядом с Грейсоном. Страх того, что она может уйти снова. И в этот раз — навсегда.

– У меня есть новое место, Харли. Особняк на холмах, с видом на горящий химзавод. Там есть лаборатория, там есть огромная кровать с шелковыми простынями, которые ты так любишь, и там... там нет этого чертового Дика Грейсона.

– Ты боишься, – прошептала она, вглядываясь в его расширенные зрачки. – Великий и ужасный Джокер боится, что его игрушка уйдет к другому мастеру.

– Ты не игрушка! – закричал он, встряхивая её. – Ты — мой хаос! Моя правая рука! Моя единственная слабость, которую я не могу просто вырезать ножом! Если ты останешься здесь, в этой дыре, ты рано или поздно передумаешь. Ты снова начнешь слушать этого летучего мыша или его птенцов. Ты начнешь думать, что ты «нормальная».

– А разве это плохо? – Харли мягко высвободилась из его хватки. – Быть нормальной. Не просыпаться в холодном поту от того, что ты решил устроить «сюрприз» с веселящим газом.

– Это скучно! – Джокер начал мерить комнату шагами, размахивая руками. – Это убьет тебя быстрее, чем любая пуля Бэтмена. Ты рождена для блеска и крови, Харли. Ты — королева, а королевы не живут в заброшенных театрах. Переезжай ко мне. Прямо сейчас. Я приказал парням собрать твои вещи... те, что уцелели.

– Ты уже приказал? – её голос стал опасно тихим. – Ты снова решаешь за меня, Джей?

Джокер остановился. Он понял, что перегнул палку. Его инстинкты манипулятора кричали о том, что нужно сдать назад, но страх потери был сильнее. Он подошел к ней и упал в старое театральное кресло, закрыв лицо руками.

– Я не могу спать, Харли, – глухо произнес он сквозь пальцы. – Впервые за годы. Я закрываю глаза и вижу, как ты уходишь в туман «Эйс Кемикалс». Я вижу, как ты улыбаешься этому мальчишке в смокинге. Это сводит меня с ума... по-настоящему. Не так, как мне нравится.

Харли медленно подошла к креслу. Она видела его в разных состояниях: в экстазе от разрушения, в ярости от поражения, в меланхолии после Аркхема. Но таким — разбитым и уязвимым — он не был никогда. Это была высшая степень сопротивления: заставить его нуждаться в ней так сильно, чтобы он перестал быть хозяином положения.

– Ты хочешь, чтобы я переехала, потому что так тебе будет удобнее меня контролировать, – сказала она, запуская пальцы в его зеленые волосы. – Чтобы я всегда была под рукой, когда тебе захочется поиздеваться или поцеловать.

– Я хочу, чтобы ты была рядом, потому что без тебя этот город кажется мне просто грудой камней, – он поднял на неё взгляд, и в нем не было ни капли лукавства. – Пожалуйста, Харлз. Только один шанс. Я... я даже позволю тебе выбрать цвет стен в гостиной. Если это будет не розовый.

Харли рассмеялась, и этот смех был полон нежности, смешанной с печалью. Она знала, что это ловушка. Знала, что через неделю он снова может стать тем чудовищем, от которого она бежала. Но она также знала, что её собственное безумие неразрывно связано с его.

– Розовый — обязательно, Джей. И шторы с уточками.

Джокер замер, боясь спугнуть момент.

– Значит... ты согласна?

– Я согласна переехать, – она наклонилась и поцеловала его в лоб, прямо над шрамом. – Но запомни одну вещь, Пуддинг. Если ты хотя бы раз попытаешься запереть меня в золотой клетке или снова бросишь умирать ради своего «великого плана»... я не просто уйду. Я заберу с собой твою голову. И поверь мне, Брюс будет очень рад такой новой игрушке.

Джокер вскочил с кресла, и его лицо мгновенно озарилось той самой безумной, сияющей улыбкой, от которой у Харли до сих пор перехватывало дыхание.

– Договорились! – воскликнул он, подхватывая её на руки и кружа по залу среди манекенов. – Голову так голову! Это будет самый эффектный развод в истории Готэма!

– Поставь меня, сумасшедший! – хохотала Харли, вцепляясь в его плечи. – Брюс! Собирай кости, мы переезжаем!

Гиена, дремавшая в углу, коротко гавкнула и начала рыться в куче тряпья, выискивая свою любимую берцовую кость.

***

Новый особняк Джокера располагался на вершине скалистого утеса, окутанного вечным смогом. Это было мрачное готическое здание с острыми шпилями и узкими окнами, напоминавшими бойницы. Внутри всё пахло новизной, дорогим деревом и... опасностью.

Когда они вошли в холл, Джокер не отпускал руку Харли ни на секунду. Он вел её по коридорам с такой гордостью, будто представлял ей захваченное королевство.

– Вот здесь будет твоя гардеробная, – он распахнул двойные двери в комнату, забитую нарядами всех цветов и фасонов. – А здесь — личный арсенал. Я подобрал для тебя новую биту, из титанового сплава. Легкая, как перышко, крушит черепа, как яичную скорлупу.

Харли проводила рукой по блестящим поверхностям, чувствуя, как старое, привычное возбуждение возвращается. Это была её стихия. Блеск, роскошь и насилие.

– Неплохо, Джей. Весьма неплохо.

– А теперь — главное, – он подвел её к массивной дубовой двери в конце коридора. – Наша спальня.

Комната была огромной. Посредине стояла кровать с балдахином, застеленная черным шелком. Окна выходили на залив, где в темноте мерцали огни Готэма. Джокер подошел к окну и прислонился к стеклу лбом.

– Ты ведь не уйдешь ночью? – спросил он, не оборачиваясь.

Харли подошла к нему сзади и обняла за талию, прижимаясь щекой к его спине. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце.

– Ты всё еще боишься, – констатировала она. – Даже здесь, за тремя стальными дверями и десятком охранников.

– Я боюсь не того, что тебя украдут, Харли, – он развернулся в её объятиях, заключая её лицо в свои ладони. – Я боюсь, что ты проснешься, посмотришь на меня и поймешь, что я — это всё та же старая, сломанная шутка. И что тебе больше не смешно.

Харли посмотрела в его глаза, пытаясь найти там хоть каплю прежнего высокомерия, но видела только бездонную, пугающую преданность. Это было её величайшее достижение: она сломала человека, который считал себя неразрушимым.

– Мне всегда будет смешно с тобой, Джей, – прошептала она. – Но только до тех пор, пока ты помнишь, кто здесь Королева.

– Я никогда об этом не забуду, – пообещал он, склоняясь к её губам.

В эту ночь Готэм видел, как над особняком на холме вспыхнули яркие, разноцветные огни. Это не был взрыв и не был сигнал Бэтмену. Это был салют — хаотичный, неправильный и ослепительно красивый. Джокер и Харли Квинн снова были вместе, но теперь это был союз двух равных сил, готовых сжечь мир ради удовольствия видеть, как отражается пламя в глазах друг друга.

Сидя на широком подоконнике и наблюдая за искрами в небе, Харли чувствовала, как в кармане её халата приятно тяжелит детонатор. Тот самый, золотой. Она не выбросила его. Она знала, что придет день, когда ей снова захочется нажать на кнопку. Но сегодня... сегодня она просто наслаждалась тем, как Джокер, величайший преступный гений города, послушно приносит ей бокал шампанского и с опаской спрашивает, не слишком ли много розового в этой комнате.

– Знаешь, сахарный, – сказала она, принимая бокал. – Сопротивление — это, конечно, весело. Но капитуляция... твоя капитуляция — это самое сладкое, что я когда-либо пробовала.

Джокер оскалился в своей неподражаемой манере, присаживаясь у её ног.

– Наслаждайся, куколка. Пока я не придумал новую шутку.

– Попробуй, – вызов в её голосе заставил его глаза вспыхнуть. – Но помни: у этой куколки теперь очень острые зубы. И она не боится кусаться.

Они сидели в тишине, нарушаемой лишь треском салюта и дыханием города. Два безумца, нашедшие друг друга в пепле собственного прошлого. Готэм мог спать спокойно — по крайней мере, до утра. Ведь когда Король и Королева наконец договариваются, страдать начинает весь остальной мир. И Харли знала, что завтрашний день принесет новые взрывы, новые погони и новые признания, написанные кровью на стенах Аркхема.

Но сегодня... сегодня у них был розовый шелк, черное шампанство и тишина, которая больше не пугала. Потому что в этой тишине они наконец-то слышали друг друга.