← Назад к обзору

безумие

Симфония из свинца и помады

Готэм гудел, как разворошенный улей. Новости в этом городе распространялись быстрее, чем вирус ядовитого плюща, особенно если они касались «динамического дуэта» преступного мира. На каждом углу, в каждой дешевой забегаловке и в каждом полицейском участке шептались об одном: птичка вернулась в клетку. Или, что точнее, Королева заняла свой трон рядом с Королем, и на этот раз трон был выкован из чистого хаоса.

Харли Квинн сидела у барной стойки в «Черепе и костях» — месте, где приличные люди не появлялись даже в сопровождении спецназа. Она лениво помешивала трубочкой ярко-зеленый коктейль, который пузырился и подозрительно пах миндалем. На ней была новая куртка, расшитая пайетками, которые при каждом движении вспыхивали, как чешуя экзотической змеи. Джокер был занят «деловыми переговорами» с местным поставщиком взрывчатки на заднем дворе, и Харли наслаждалась редкой минутой тишины, если таковой можно было считать крики избиваемого кого-то в подсобке.

– Еще один, сахарный, – она подтолкнула пустой бокал к бармену, который выглядел так, будто мечтал стать невидимым. – И не жалей льда, сегодня в Готэме жарко, как в аду.

– Знаешь, Квинн, говорят, ты снова бегаешь на поводке у клоуна, – раздался хриплый, неприятный голос совсем рядом.

Харли даже не повернула головы. Она лишь слегка прищурилась, глядя на свое отражение в мутном зеркале за стойкой. Рядом с ней приземлился массивный мужчина, от которого разило потом, дешевым виски и самоуверенностью, граничащей с суицидальными наклонностями. Это был Бруно «Мясник» — наемник средней руки, который возомнил себя крупной рыбой только потому, что однажды сумел уйти от Бэтмена, потеряв при этом половину зубов.

– А говорят, что у тебя в голове вместо мозгов опилки, Бруно, – промурлыкала Харли, пригубив новый напиток. – Но я же не проверяю это при каждой встрече. Пока что.

Бруно осклабился, обнажая железные коронки. Он положил тяжелую, мозолистую ладонь на стойку рядом с локтем Харли.

– Ты стала дерзкой, куколка. Думаешь, раз Пудинг снова пускает тебя в свою постель, ты стала неприкосновенной? Весь город смеется. Ты взорвала фабрику, строила из себя независимую стерву, а в итоге приползла обратно, как побитая собачонка, стоит ему только свистнуть.

Харли медленно поставила бокал. Её пальцы, обтянутые черной кожей перчаток, нежно коснулись рукоятки биты, прислоненной к стойке.

– Ты пришел сюда, чтобы обсудить мою личную жизнь, или у тебя есть желание пожертвовать свои органы на благотворительность? – спросила она, и в её голосе зазвучали те самые стальные нотки, которые так пугали интернов в Аркхеме.

– У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться, если хочешь дожить до рассвета, – Бруно наклонился ближе, обдавая её перегаром. – Есть люди, серьезные люди, которым нужно знать, где Джокер прячет свой новый склад. Ты ведь знаешь, верно? Ты теперь снова его «правая рука». Расскажи мне, и, может быть, я помогу тебе сбежать от него по-настоящему. Без взрывов и драм. Просто исчезнешь.

Харли наконец повернулась к нему. На её лице сияла широкая, почти детская улыбка, но глаза оставались холодными и колючими.

– Встать на пути у Джокера, используя меня как информатора? – она звонко рассмеялась, запрокинув голову. – Бруно, ты не просто глуп. Ты — поэт безумия! Ты ведь понимаешь, что он сделал с последним парнем, который просто посмотрел на меня слишком долго?

– Джокера здесь нет, – огрызнулся наемник, теряя терпение. Его рука сжалась на её предплечье. – А я здесь. И у меня есть пушка под столом. Так что отвечай, пока я не решил проверить, насколько быстро заживают дырки в твоем симпатичном личике.

В баре внезапно стало очень тихо. Даже крики в подсобке прекратились. Все присутствующие — от карточных шулеров до мелких воришек — замерли, понимая, что Бруно только что подписал себе смертный приговор, причем в самой мучительной форме.

– Знаешь, что самое смешное в этой ситуации? – Харли наклонила голову набок, игнорируя боль в руке. – Не то, что ты угрожаешь мне. И даже не то, что ты думаешь, будто я его предам.

– А что же? – прорычал Бруно.

– То, что он стоит прямо у тебя за спиной уже добрых тридцать секунд. И, судя по выражению его лица, он не в восторге от твоего парфюма.

Бруно замер. Холодный пот мгновенно проступил у него на лбу. Он начал медленно, очень медленно поворачивать голову, но не успел закончить движение.

Резкий, пронзительный звук — скрежет металла по дереву — заставил всех вздрогнуть. Джокер стоял, прислонившись к соседнему стулу, и с интересом рассматривал свои ногти с помощью длинного, опасно острого ножа-бабочки. На нем был фиолетовый пиджак, идеально отглаженный, и ярко-оранжевая рубашка.

– Продолжай, продолжай, большой парень, – произнес Джокер с интонацией доброго дядюшки. – На каком моменте мы остановились? Ах да, «дырки в симпатичном личике». Какая оригинальная метафора! Я почти завидую твоему красноречию.

Бруно попытался выхватить пистолет, но Джокер оказался быстрее. С невероятной, почти змеиной скоростью он подался вперед. Нож свистнул в воздухе, и через мгновение ладонь наемника оказалась пригвождена к дубовой стойке бара.

Крик боли разорвал тишину, но Джокер лишь поморщился, затыкая ухо пальцем.

– Тише, тише! У меня сегодня была тяжелая встреча, голова раскалывается, – он перепрыгнул через стул и оказался рядом с Бруно, обхватывая его за шею свободной рукой. – Ты ведь не хочешь, чтобы я расстроился еще сильнее? Когда я расстраиваюсь, я начинаю импровизировать. А Харли терпеть не может, когда я пачкаю её новые наряды брызгами... ну, ты понимаешь.

– Джей, он сказал, что я — побитая собачонка, – пожаловалась Харли, надув губы. Она взяла свою биту и начала методично постукивать ею по ладони. – И что я снова на поводке.

Джокер театрально ахнул, прижав руку к груди.

– Собачонка? Поводок? Какое отсутствие воображения! Харли, дорогая, ты слышала? Этот джентльмен считает нашу прекрасную, гармоничную и абсолютно здоровую связь чем-то банальным.

Он наклонился к самому уху Бруно, который скулил и пытался вытащить нож из руки.

– Послушай меня, кусок второсортного мяса, – голос Джокера стал низким и вибрирующим от ярости. – Мне пришлось потратить две недели на уговоры. Я сжег три склада, купил целую оранжерею черных роз и даже — о ужас! — выслушал её лекцию о «личном пространстве». Я приложил массу усилий, чтобы вернуть свою Королеву. И ты думаешь, что можешь прийти сюда, трогать её своими грязными лапами и портить мне вечер своими жалкими угрозами?

Джокер резко выдернул нож из стойки. Бруно рухнул на пол, зажимая рану, но клоун тут же наступил ему на грудь своим лакированным ботинком.

– Теперь о твоих «серьезных людях», – Джокер покрутил ножом перед носом наемника. – Скажи им, что если им что-то нужно от меня, пусть присылают кого-то, кто хотя бы умеет пользоваться дезодорантом. А тебе... тебе я подарю новую улыбку. Бесплатно. В честь нашего с Харли воссоединения.

– Джей, подожди! – Харли спрыгнула со стула и подошла к ним. – Не здесь. Ты же обещал, что мы пойдем в кино. Я не хочу идти на премьеру в платье, которое пахнет этим... Бруно.

Джокер посмотрел на неё, и его безумный взгляд на мгновение смягчился. Он убрал нож в рукав и картинно вздохнул.

– Ты права, куколка. Ты абсолютно права. Моё нетерпение — мой единственный порок.

Он снова повернулся к наемнику, который уже почти терял сознание от страха и боли.

– Тебе повезло, Бруно. У моей леди сегодня хорошее настроение. Но, чтобы ты не забыл нашу встречу...

Джокер выхватил из внутреннего кармана маленький баллончик и брызнул наемнику прямо в лицо. Тот закашлялся, его лицо начало мгновенно опухать и покрываться ярко-красными пятнами, а губы растянулись в неконтролируемой, болезненной гримасе.

– Это новая формула, – пояснил Джокер, вытирая руки платком. – Не убивает, но заставляет улыбаться ближайшие три дня. Очень помогает при депрессии.

Он повернулся к Харли и галантно предложил ей локоть.

– Мадам? Кинотеатр ждет. Я забронировал весь зал, чтобы нам никто не мешал кидаться попкорном в экран.

– Ой, Джей, ты такой внимательный! – Харли просияла и обхватила его руку. – А что мы будем смотреть? Надеюсь, не ту документалку про Аркхем? Я там плохо получилась на кадрах с камер наблюдения.

– Ни в коем случае. Мы идем на комедию. Про любовь, предательство и очень много взрывов. Почти как про нас, только с плохими актерами.

Они направились к выходу, перешагивая через стонущего Бруно. У самой двери Харли остановилась и обернулась к притихшему залу.

– Кстати, мальчики! – крикнула она, помахав битой. – Если кто-то еще захочет узнать, где мы прячем склад — адрес прост: ад, третий котел направо. Мы всегда рады гостям!

Когда они вышли на улицу, ночной воздух Готэма показался им удивительно свежим. Черный лимузин уже ждал у обочины, а двое подручных Джокера поспешно открывали двери.

– Знаешь, сахарный, – сказала Харли, усаживаясь на мягкое кожаное сиденье. – Я рада, что ты вмешался. Хотя я могла бы справиться сама. Его коленная чашечка так и просилась на свидание с моей битой.

– О, я не сомневаюсь, – Джокер сел рядом, притягивая её к себе. – Но мне нравится напоминать этому городу, что некоторые вещи неприкосновенны. Ты — моя лучшая инвестиция, Харли. И я не потерплю, чтобы кто-то пытался обесценить мой капитал.

– Инвестиция? – она прищурилась, шутливо толкая его в бок. – Ты романтик, Джей. Настоящий поэт.

– Я стараюсь, – он ухмыльнулся, доставая из потайного отделения бутылку холодного шампанского. – За нас? За то, что мы снова вместе и Готэм снова в ужасе?

– За нас, – согласилась Харли, чокаясь с ним бокалом. – И за то, что у Бруно теперь очень красивая улыбка. Ему идет.

Машина тронулась, растворяясь в огнях ночного города. В этот момент они были абсолютно счастливы — по крайней мере, по меркам людей, которые считают взрывы музыкой, а хаос — лучшим способом провести вечер. Сопротивление Харли было сломлено не силой, а тем, что Джокер наконец понял: чтобы удержать такую птицу, нужно не сжимать кулак, а построить небо, в котором ей захочется летать. И пусть это небо было затянуто ядовитым смогом Готэма — для них оно было идеальным.

Джокер смотрел на Харли, которая увлеченно рассказывала о том, какие шторы она хочет повесить в их новой пыточной, и чувствовал странное, почти забытое тепло где-то глубоко внутри. Ему пришлось попотеть, пришлось усмирить свою гордыню и даже признать свои ошибки. Но глядя на её смеющиеся глаза, он понимал: это была лучшая сделка в его жизни. И горе тому, кто осмелится встать между ними. Готэм еще не знал, что самое страшное — это не Джокер в ярости. Самое страшное — это Джокер, который по-настоящему дорожит своей Королевой.

Потому что ради неё он был готов не просто сжечь мир. Он был готов сделать это красиво.