← Назад к обзору

безумие

Шрамы, шелк и шепот безумия

Особняк на холмах Готэма был погружен в ту тусклую, обманчивую тишину, которая наступает лишь перед самым рассветом. Внутри здание казалось вымершим, если не считать мерного тиканья огромных напольных часов в холле, чей маятник отсчитывал секунды, словно гильотина.

Харли сидела в глубоком кресле в гостиной, укутанная в огромный махровый халат, который был ей явно велик. Её плечо, туго перебинтованное и пахнущее антисептиком, ныло тупой, пульсирующей болью. Она смотрела на пустой бокал в своих руках, вспоминая их последний разговор перед тем, как Джокер ушел в ночь.

– Прошу тебя, Харлз, – его голос тогда звучал непривычно мягко, почти умоляюще, что пугало сильнее любого крика. – Просто побудь дома. Пока рана не затянется, пока рука не станет снова твердой. Я не хочу, чтобы ты упала где-нибудь в подворотне только потому, что у тебя закружилась голова от потери крови. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» из его уст было подобно взрыву сверхновой. Харли кивнула, ошеломленная этой внезапной переменой, и осталась. Но она знала, куда он ушел. Она видела этот холодный, мертвенный блеск в его глазах, когда он смотрел на окровавленный нож, которым Бруно ударил её. Джокер пожалел, что оставил Мясника в живых. Он ушел заканчивать начатое.

Где-то внизу, в гараже, послышался приглушенный рокот мотора. Харли выпрямилась, чувствуя, как адреналин мгновенно вытесняет сонливость.

Джокер вошел в дом бесшумно, как тень. Его фиолетовый пиджак был перекинут через плечо, рубашка расстегнута на несколько пуговиц, а на бледных щеках виднелись капли чего-то темного, что в слабом свете ночников казалось черным. Он выглядел изможденным, но в его движениях сквозило странное, хищное удовлетворение.

Он замер в дверях гостиной, увидев её.

– Ты не спишь, – констатировал он, бросая пиджак на диван. – Я же просил тебя отдыхать.

Харли медленно поднялась с кресла. Халат соскользнул с её плеч, открывая вид на тонкую бирюзовую комбинацию из шелка, которая едва прикрывала её бедра. Бинт на плече смотрелся на фоне нежной ткани как суровое напоминание об их мире, но это лишь подчеркивало её хрупкую, опасную красоту.

– Я не могу спать, когда мой Пудинг гуляет по городу, раздавая кровавые автографы, – она сделала шаг к нему, слегка прихрамывая. – Ты закончил?

Джокер подошел ближе. От него пахло сталью, порохом и тем специфическим озоновым ароматом, который всегда сопровождал его после «работы». Он протянул руку, осторожно коснувшись кончиками пальцев края её повязки.

– Бруно больше не будет беспокоить этот мир своими неуместными комментариями, – произнес он низким, вибрирующим голосом. – Я был... излишне милосерден в баре. Ошибка исправлена.

– Ты ведь сделал это не ради справедливости, Джей, – Харли положила здоровую руку ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце под тонкой тканью рубашки. – Ты сделал это, потому что тебе было больно видеть, как больно мне.

Джокер замер. Его лицо дернулось, маска безумного клоуна на мгновение сползла, обнажая человека, который сам был в ужасе от собственной привязанности.

– Не говори глупостей, куколка, – он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой и болезненной. – Я просто не люблю, когда портят мои вещи.

– Хватит врать, – Харли притянулась к нему, игнорируя вспышку боли в плече. – Ты пришел сюда, в этот дом, не потому, что здесь твой склад или твоя база. Ты пришел, потому что здесь я. Я — твой дом, Джей. Признай это.

Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде была целая вселенная хаоса. Он видел её разметанные светлые волосы, её яркий грим, который она не смыла, её губы, изогнутые в торжествующей улыбке. Она была его погибелью и его спасением одновременно.

– Ты — невыносимая, дерзкая, сумасшедшая девчонка, – прошептал он, обхватывая её за талию и притягивая к себе так близко, что их дыхание смешалось. – Ты разрушила всё, что я строил годами. Моё одиночество, мою неприступность, мою идеальную пустоту.

– И тебе это нравится, – выдохнула она ему в губы.

– Я это ненавижу, – ответил он, прежде чем накрыть её рот жадным, властным поцелуем.

Этот поцелуй не был похож на те, что были раньше. В нем не было театральности или желания доминировать. Это была чистая, необузданная страсть двух людей, которые нашли друг друга в эпицентре ядерного взрыва. Джокер целовал её так, будто пытался выпить саму её душу, а Харли отвечала ему с той же неистовой силой, впиваясь пальцами в его плечи.

Он осторожно подхватил её под бедра, стараясь не задеть раненое плечо, и понес к лестнице.

– Джей, врач сказал... – начала было она, задыхаясь от смеха и возбуждения.

– К черту врача, – прорычал он, толкая ногой дверь спальни. – Я сам твой врач. И моё лекарство тебе понравится гораздо больше.

В спальне царил полумрак, разбавляемый лишь светом луны, проникающим сквозь панорамные окна. Джокер опустил её на кровать, покрытую черным шелком, и навис сверху, упираясь руками по обе стороны от её головы. Его зеленые волосы были растрепаны, а глаза горели тем самым огнем, который когда-то заставил Харлин Квинзель прыгнуть в чан с кислотой.

– Ты ведь понимаешь, что это ловушка? – спросил он, расстегивая оставшиеся пуговицы на рубашке. – Что, оставаясь со мной, ты подписываешь себе приговор на вечную войну?

Харли потянулась к нему, распутывая его галстук.

– Джей, я сама построила эту ловушку. И я не собираюсь из неё выходить. Пока ты готов сжигать города ради моей улыбки, я буду твоим личным бензином.

Он рассмеялся — искренне, без тени безумия, и этот звук был самым прекрасным, что она слышала.

– Тогда давай устроим пожар, Королева.

Их вечер превратился в безумный танец откровений и страсти. В каждом прикосновении, в каждом укусе и шепоте слышалось то, что они никогда не решались произнести вслух. Джокер был непривычно внимателен к её ране, его пальцы едва касались бинта, словно он боялся разрушить ту хрупкую связь, которая возникла между ними после её побега и возвращения.

– Знаешь, – прошептала Харли гораздо позже, когда они лежали, переплетенные телами, глядя на затухающие огни Готэма за окном, – когда я подорвала фабрику, я думала, что это конец. Что я наконец свободна.

Джокер перебирал её пряди, его рука покоилась на её здоровом плече.

– А оказалась в еще большей тюрьме? – усмехнулся он.

– Нет. Я поняла, что свобода без тебя — это просто пустота. Мне не нужно быть «чьей-то собственностью», Джей. Но мне нужно быть твоим соучастником. Твоим отражением.

Джокер повернулся к ней, и в лунном свете его лицо казалось почти человеческим, лишенным привычной маски хищника.

– Я никогда не говорил этого, Харли... и, скорее всего, никогда больше не скажу. Но когда ты ушла... Готэм стал серым. Даже взрывы не приносили радости. Я искал тебя не потому, что хотел вернуть свою игрушку. Я искал тебя, потому что без тебя я перестал понимать, кто я такой.

Харли прижалась к нему сильнее, чувствуя тепло его кожи.

– Ты — Джокер, сахарный. А я — твоя Харли Квинн. И пока мы вместе, этот город будет дрожать от страха и восторга.

– Сопротивление окончено? – спросил он, хитро прищурившись.

– О нет, Пудинг, – Харли игриво укусила его за мочку уха. – Сопротивление только начинается. Я буду сопротивляться твоему занудству, твоим попыткам командовать и твоему нежеланию вешать розовые шторы.

Джокер расхохотался, прижимая её к себе.

– Шторы? Ты всё еще об этом?

– Обязательно. И уточек в ванную.

– Ты погубишь мою репутацию, Квинн.

– Твоя репутация и так в руинах, Джей. Тебя только что видели в аптеке, покупающим пластыри с сердечками.

– Ложь и провокация! – он перевернул её на спину, снова нависая сверху. – Я купил их только потому, что они были со скидкой.

– Ага, конечно.

Они замолчали, глядя друг другу в глаза. В этой тишине не было места хаосу или боли. Было только осознание того, что два самых сломленных существа в мире наконец-то нашли свой дом — друг в друге.

– Я люблю тебя, мой безумный клоун, – прошептала она, закрывая глаза.

Джокер помедлил секунду. Слово «любовь» было для него чем-то из другой жизни, чем-то, что не вписывалось в его сценарий. Но глядя на Харли, на её шрамы, на её верность и её силу, он понял, что готов переписать любой сценарий.

– А я ненавижу тебя меньше всех остальных, Харлз, – ответил он, и для неё это было самым великим признанием во вселенной. – А теперь спи. Завтра нам нужно решить, какой банк мы ограбим первым, чтобы оплатить твои чертовы розовые шторы.

Харли улыбнулась, засыпая в его объятиях. Готэм мог спать спокойно (или нет), но в этом особняке на холме воцарился мир — странный, извращенный и абсолютно безумный мир, который принадлежал только им двоим.

Джокер еще долго смотрел на спящую Харли. Он осторожно поцеловал её в бинт на плече, обещая себе, что больше ни одна сталь не коснется её кожи, пока он дышит. Он действительно нашел свой дом. И этот дом пах помадой, порохом и бесконечным, прекрасным хаосом.

Над Готэмом начал вставать рассвет, окрашивая небо в цвета крови и золота. Спектакль продолжался, но теперь у него был новый финал. Финал, в котором Король и Королева больше не воевали друг с другом, а готовились объявить войну всему остальному миру. И это было самое захватывающее шоу, которое этот город когда-либо видел.