← Назад к обзору

безумно влюблен

Партия вслепую

Поездка домой была оглушительно тихой. Господин Чхве вел машину с преувеличенной осторожностью, его костяшки пальцев, вцепившиеся в руль, побелели. Он не задавал вопросов, но его страх был почти осязаем, он пропитывал воздух в салоне автомобиля плотнее, чем запах дорогой кожи. Чимин сидел рядом с Юнги, сжавшись в комок у двери, и смотрел в окно на проносящиеся огни Сеула, но Юнги знал, что он ничего не видит. Его тело мелко дрожало, и это была не дрожь от холода.

Юнги не двигался. Он сидел прямо, глядя перед собой, и сжимал в кармане маленький черный квадратик картона. Его края были острыми, они впивались в ладонь, и эта физическая боль была единственным, что удерживало его в реальности.

«Мой ход».

Два слова. Просто два слова, но они весили больше, чем все тома угроз, которые он мог себе представить. Это была не просто угроза. Это было утверждение факта. Факт того, что Юнги был не игроком, а фигурой на доске. И тот, кто двигал фигуры, только что объявил ему шах.

«Он предпочитает мяту».

Как? Как, черт возьми, он мог знать? Его настоящий запах был похоронен под слоями самых совершенных блокаторов, которые можно было купить за деньги. Ни один альфа, ни один сканер не могли его уловить. Это было невозможно. Если только… если только он не просто почувствовал. Если он *знал*. Знал с самого начала. С того самого момента, как его, Мин Юнги, документы легли на стол к дьяволу во плоти.

Вся неделя фальшивой свободы, чувство победы в аэропорту, безрассудное решение пойти в клуб — все это предстало перед ним в новом, уродливом свете. Это была не его воля. Его вели. Ему позволили сделать несколько шагов, почувствовать вкус мнимой независимости, только для того, чтобы потом, в самый неожиданный момент, затянуть петлю на шее. И Чимин… Чимин стал наживкой. Инструментом.

Вина обожгла Юнги изнутри, вытесняя даже страх. Это он притащил друга в это змеиное гнездо. Он, в своем эгоистичном желании доказать что-то себе и всему миру, подставил единственного человека, который ему доверял.

Когда машина остановилась у ворот особняка, Чимин вздрогнул, словно очнувшись от транса. – Я… я вызову такси отсюда, – пробормотал он, не глядя на Юнги.

– Я отвезу тебя, – голос Юнги был хриплым.

– Не надо, хён, – Чимин покачал головой, и в его голосе прозвучали истерические нотки. – Я не хочу… я просто хочу домой. Один.

Он почти вывалился из машины, не попрощавшись. Юнги смотрел, как его маленькая, ссутулившаяся фигурка быстро растворяется в ночной темноте. Он не обернулся.

Юнги вошел в дом, как тень. Родители уже спали. Тишина давила, каждый скрип паркета отдавался в ушах набатом. Он поднялся в свою комнату и, не включая свет, подошел к окну. В руке он все еще сжимал визитку. Он подошел к столу, щелкнул настольной лампой. В ее узком круге света черный картон казался бездонным, а серебряные буквы «КТ» насмешливо мерцали.

«Мой ход».

Он швырнул визитку на стол, словно она обжигала пальцы. Он проиграл. Проиграл партию, правил которой даже не знал. И теперь ему предстояло узнать цену этого проигрыша.

***

– Он проглотил наживку.

Голос Намджуна был как всегда ровным и констатирующим. Он стоял перед огромным столом из черного дерева, на котором перед Ким Тэхёном лежал планшет. На экране было видео из клуба «Эклипс» – крупный план окаменевшего лица Мин Юнги, смотрящего на черный картон в своей руке.

Тэхён не смотрел на экран. Он медленно вращал в пальцах бокал с виски, наблюдая, как янтарная жидкость плещется у стенок, отражая холодный свет панорамного окна. – Он не просто проглотил, Намджун-а, – протянул он бархатным голосом. – Он ею подавился. Ты видел его лицо? Это была не просто паника. Это было осознание. Момент, когда мир рушится. Прекрасное зрелище.

– Его друг, Пак Чимин, в ужасе. Он может рассказать все родителям Юнги. Это может усложнить…

– Ничего он не расскажет, – лениво перебил Тэхён. – Страх – лучший кляп. Кроме того, я ничего ему не сделал. Я был предельно вежлив. Просто поинтересовался предпочтениями его друга. Маленькая светская беседа.

Он сделал глоток виски, наслаждаясь терпким послевкусием. Скука. Вот уже два года его главным врагом была именно она. Он построил идеальную систему, подчинил себе страну, уничтожил всех врагов. И остался один на вершине этой горы из власти и денег, задыхаясь от предсказуемости каждого нового дня. Люди были так просты. Их мотивы, их страхи, их желания – все было на поверхности. Нажми на нужный рычаг, и они сделают все, что ты хочешь.

А потом появился Мин Юнги. Мальчик, который три года жил в иллюзии свободы. Мальчик, который построил вокруг себя крепость из лжи и высокомерия, чтобы скрыть свою истинную, уязвимую природу. Он был как сложная музыкальная шкатулка с секретом. И Тэхёну нестерпимо захотелось ее вскрыть. Услышать ее настоящую мелодию.

– Он дерзкий, – продолжил Тэхён, скорее для себя, чем для Намджуна. – Даже когда он был на грани разоблачения в аэропорту, он пошел в атаку. А сегодня в клубе… он пытался защитить своего друга. Встал между тобой и ним. Глупо. Безрассудно. И очень… интересно.

– Что дальше, господин? – спросил Намджун. – Теперь, когда он знает, что вы знаете… он затаится. Спрячется за спинами родителей.

Тэхён усмехнулся. – Думаешь? Нет. Я дал ему неделю, чтобы он вспомнил вкус свободы. Теперь я дам ему пару дней, чтобы он в полной мере ощутил вкус страха. Пусть посидит в своей комнате, представляя, что я с ним сделаю. Пусть не спит по ночам. Пусть ждет следующего хода. А потом… мы вытащим его из норы.

Он поставил бокал на стол. – Завтра утром нанеси визит его отцу. Не в дом. В офис. На глазах у всех его подчиненных. Никаких угроз, Намджун. Просто дружеская беседа. Обсуди с ним новые налоговые ставки для его компании. Намекни на возможный аудит. Поинтересуйся здоровьем его сына, который так удачно вернулся на каникулы. Сделай так, чтобы старик Мин понял: вся его жизнь, его бизнес, его семья держатся на очень тонкой ниточке. И эта ниточка в моих руках.

Намджун коротко кивнул. – Будет сделано.

– А послезавтра, – Тэхён откинулся в кресле, предвкушая, – мы отправим ему официальное приглашение.

Он снова улыбнулся своей хищной, обещающей улыбкой. Мальчик думал, что это игра. Что ж, он прав. Только в этой игре Тэхён был и игроком, и создателем правил, и самой доской. А Мин Юнги предстояло стать жертвой, которую красиво принесут на алтарь его скуки.

***

Следующие сорок восемь часов были для Юнги адом. Он не выходил из комнаты, отказываясь от еды, которую приносила обеспокоенная прислуга. Он пытался спать, но стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставало лицо Ким Тэхёна и его беззвучный тост. Он вскакивал в холодном поту, и сердце бешено колотилось в груди.

Он пытался сочинять музыку, но пальцы не слушались, извлекая из рояля лишь хаотичные, болезненные звуки. Его собственная музыка издевалась над ним, отражая его внутренний разлад.

Он несколько раз набирал номер Чимина, но тот не отвечал. Наконец, пришло короткое сообщение: «Хён, не пиши мне. Пожалуйста. Так будет лучше для нас обоих». Юнги уставился на экран, и чувство вины стало почти невыносимым. Он разрушил их дружбу. Он втянул Чимина в свою личную катастрофу.

На второй день вечером в его комнату вошел отец. Он выглядел так, словно за сутки постарел еще на десять лет. Его лицо было серым, а руки слегка дрожали.

– Что случилось? – спросил Юнги, видя его состояние.

Отец молча опустился в кресло. – Сегодня ко мне в офис приходил человек. Ким Намджун. Правая рука Тэхёна.

Сердце Юнги пропустило удар. – Что он хотел?

– Он пришел поговорить о налогах, – горько усмехнулся отец. – О «новых перспективах сотрудничества». Он вел себя безупречно вежливо. Но между делом… он спросил, как твои каникулы. Понравился ли тебе клуб «Эклипс». И передал, что господин Ким очень ценит музыку и был бы разочарован, если бы такой талант, как ты, столкнулся с какими-либо… юридическими трудностями. Например, из-за использования поддельных документов для сокрытия своего статуса.

Комната закружилась. Это был мат. Не шах, а именно мат. Они знали все. И они недвусмысленно дали понять, что теперь от их воли зависит не только его свобода, но и благополучие всей семьи. Любой его неверный шаг, любая попытка сопротивления — и они уничтожат все, что ему дорого.

– Что… что нам делать? – прошептал Юнги. Впервые в жизни он не знал ответа. Его дерзость, его уверенность в себе — все испарилось.

Отец посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, полным боли и любви. – Я не знаю, сынок. Я не знаю. Мы можем попробовать отправить тебя из страны нелегально, но… это почти невозможно. Все порты, все границы под их контролем. Если тебя поймают…

Он не закончил, но Юнги все понял. Попытка побега была бы смертным приговором.

В этот момент в комнату заглянула горничная. В ее руках был большой черный конверт из плотного картона. – Молодой господин, это только что доставил курьер. Лично для вас.

Отец и сын переглянулись. С одинаковым чувством обреченности. Юнги дрожащей рукой взял конверт. Он был тяжелым, холодным на ощупь. На нем не было адреса, только его имя, выведенное серебряными каллиграфическими буквами: «Мин Юнги».

Он вскрыл его. Внутри, на подложке из черного бархата, лежала одна-единственная карточка.

«Господин Ким Тэхён имеет честь пригласить господина Мин Юнги на частный музыкальный вечер в свою резиденцию «Агарта». Завтра, в девять часов вечера. Автомобиль будет ждать вас у ворот. Отсутствие ответа будет расценено как согласие».

Это было оно. Приглашение на казнь, облеченное в форму светского этикета. Изящно, жестоко и не оставляя выбора.

Юнги медленно опустил приглашение на стол. В комнате повисла мертвая тишина. Он посмотрел на своего отца, на его сломленное, постаревшее лицо, и что-то внутри него переключилось. Страх никуда не делся, он ледяными когтями сжимал его сердце. Но поверх страха, как тонкая корка льда на бурной реке, начала нарастать холодная, звенящая ярость.

Он был пешкой. Игрушкой. Дичью. Его загнали в угол, лишили всего: свободы, друзей, будущего. Его использовали, чтобы мучить его семью. И делали это с наслаждением, с издевательской элегантностью.

– Юнги, мы что-нибудь придумаем… – начал отец, но Юнги его перебил.

– Нет, – его голос прозвучал на удивление твердо. Он поднялся с кресла. В его глазах, до этого полных паники, зажегся опасный, лихорадочный огонь. – Ничего не нужно придумывать.

Он подошел к роялю и провел пальцами по холодным клавишам. – Он хочет музыкальный вечер? Он его получит. Он хочет игры? Хорошо. Пусть будет игра.

– Юнги, что ты задумал? Не делай глупостей! – отец вскочил, в его голосе был ужас.

– Самая большая глупость – это сидеть здесь и ждать, пока он будет рушить наши жизни по кусочкам, – Юнги повернулся к нему. Впервые за последние дни он стоял прямо, расправив плечи. Маска скучающего высокомерия вернулась на его лицо, но теперь под ней скрывалась не неуверенность, а отчаянная решимость. – Я пойду.

– Это самоубийство! Он… он сделает с тобой…

– Я знаю, что он может сделать, – отрезал Юнги. – Но я не дам ему удовольствия видеть мой страх. Я не буду жертвой, которую покорно ведут на заклание. Если я иду в клетку ко льву, то я войду туда с высоко поднятой головой.

Он не знал, что будет делать. Не знал, что скажет. У него не было плана, не было оружия. Ничего, кроме его гордости, его музыки и этой новой, холодной ярости. Это было немного. Почти ничего. Но это было все, что у него осталось.

Он посмотрел на свое отражение в черной лаковой крышке рояля. На бледное лицо, на платиновые волосы, на темные, горящие глаза. Он больше не был напуганным мальчиком. Он был тем, кого загнали в угол. А загнанный в угол зверь – самый опасный.

– Скажи маме, что я ужинаю с другом, – тихо сказал он отцу. – И не волнуйся. Партия еще не окончена.

Он не знал, лжет он отцу или себе. Но в тот момент, принимая самое страшное решение в своей жизни, Мин Юнги впервые за долгое время почувствовал не удушающий страх, а странное, извращенное подобие контроля. Он не мог выбрать, играть или нет. Но он мог выбрать, *как* он сыграет свой последний, возможно, роковой ход.