← Назад к обзору

безумно влюблен

Соната для Дьявола

Подготовка к казни требовала соответствующего облачения. Юнги стоял перед огромным гардеробным шкафом, и его отражение в зеркальной дверце смотрело на него с холодным, отстраненным любопытством. Страх, который ледяными тисками сжимал его внутренности последние двое суток, никуда не делся. Он просто ушел на второй план, уступив место чему-то другому — звенящей, кристаллической ярости. Ярости загнанного в угол зверя, которому больше нечего терять.

Он не собирался надевать траурный черный. Это было бы слишком предсказуемо, слишком похоже на капитуляцию. Он не собирался выглядеть жертвой. Если он и шел на эшафот, то мир должен был запомнить его не сломленным, а ослепительно-прекрасным в своем падении.

Его выбор пал на узкие брюки из тонкой черной кожи, которые сидели как вторая кожа, и белоснежную шелковую рубашку с глубоким вырезом. Свободные рукава с широкими манжетами придавали образу оттенок аристократической небрежности, словно он был поэтом-декадентом, идущим не на встречу с тираном, а на очередной богемный вечер. Поверх он накинул короткий бархатный пиджак цвета ночного неба, без единой пуговицы. Из украшений — лишь тонкая серебряная цепь на шее, холодно поблескивающая на бледной коже, и несколько колец на тонких пальцах.

Он уложил свои платиновые волосы, позволив нескольким прядям небрежно упасть на лоб. Взглянул в зеркало. Макияж был минимальным: лишь немного консилера, чтобы скрыть темные круги под глазами от бессонных ночей, и бесцветный бальзам на губах. Он выглядел не просто хорошо. Он выглядел опасно. Как ангел, спустившийся в ад не по принуждению, а из любопытства.

Последний штрих — ритуал, ставший второй натурой. Две капсулы блокаторов, проглоченные без воды. Привычная горечь на языке. Его щит. Его ложь. Его проклятие.

Когда он спустился в холл, его ждал отец. Он стоял у подножия лестницы, и в его глазах была такая вселенская скорбь, что Юнги на мгновение стало трудно дышать. – Юнги-я… – прошептал он, глядя на сына, как на призрака.

– Все будет в порядке, отец, – голос Юнги прозвучал ровно и холодно, как будто он действительно в это верил. – Это просто музыкальный вечер. Я сыграю ему то, что он хочет услышать, мы выпьем шампанского, и я вернусь домой.

Они оба знали, что это ложь.

Ровно в без одной минуты девять к воротам их особняка бесшумно подкатил черный седан без номеров. Стекла были тонированы до полной непроницаемости. Это был не автомобиль. Это был катафалк, везущий его в преисподнюю.

Прощание было коротким. Юнги не позволил матери обнять его, боясь, что ее отчаяние сломает его хрупкую броню. Он лишь коротко кивнул отцу и вышел в прохладную ночь. Дверца машины открылась сама собой. Внутри пахло озоном и новой кожей. Водитель, безликий альфа в черном костюме, не произнес ни слова. Машина тронулась с места так же бесшумно, как и появилась.

Поездка казалась вечностью. Юнги смотрел на проплывающий мимо Сеул, но не узнавал его. Город, который он любил, превратился в декорацию. Миллионы огней в окнах небоскребов казались глазами безразличных свидетелей его падения. Он был абсолютно один.

Машина свернула с оживленного проспекта и начала подниматься по извилистой дороге вверх, на одну из гор, окружавших Сеул. Сюда не доносился шум города. Здесь царили тишина и темнота, нарушаемые лишь светом фар. Наконец, они подъехали к исполинским воротам из черного металла и тонированного стекла. Ворота беззвучно разошлись, и машина въехала на территорию, которая была не просто домом, а целым комплексом.

«Агарта».

Название, которое он прочел в приглашении, было до смешного точным. Это была не просто резиденция. Это был отдельный мир, вырванный из реальности. Архитектура была жестокой в своей простоте и монументальности. Огромные плоскости из темного камня, стекла и металла, встроенные прямо в скалу. Ни одного лишнего изгиба, ни одного украшения. Здание не возвышалось над ландшафтом, а впивалось в него, как хищник в свою добычу.

Машина остановилась у входа, который напоминал скорее вход в футуристический бункер. Дверь открыл Ким Намджун. Он был одет в безупречный серый костюм и смотрел на Юнги с тем же спокойным, деловым выражением, что и в клубе.

– Мин Юнги-сси, – он слегка склонил голову. – Господин Ким ждет вас. Прошу.

Юнги вышел из машины, чувствуя, как холодный горный воздух обжигает легкие. Он прошел мимо Намджуна, намеренно не удостоив его взглядом, и вошел внутрь.

Холл был огромен и пуст. Стены из полированного черного гранита отражали свет от скрытых источников, создавая ощущение бесконечного, холодного пространства. Тишину нарушали лишь их шаги. Они прошли по длинному коридору, который казался туннелем, ведущим в сердце горы, и остановились перед массивной двустворчатой дверью из темного дерева. Намджун открыл ее и жестом пригласил Юнги войти, сам оставшись снаружи. Дверь за ним медленно и беззвучно закрылась.

Юнги оказался в огромной гостиной. Одна стена была полностью стеклянной, и за ней, как на ладони, расстилался ночной Сеул. Город сиял внизу, словно россыпь бриллиантов на черном бархате. Это был вид, который даровал чувство абсолютной власти над всем этим миром.

В центре комнаты, спиной к Юнги, стоял он. Ким Тэхён. Он смотрел на город. Рядом с ним, в центре этого огромного пространства, стоял концертный рояль. Черный, глянцевый, идеальный. Как все в этом доме.

– Прекрасный вид, не находите? – голос Тэхёна был низким и бархатным, он не обернулся. – Дает ощущение… перспективы. Показывает, насколько все там, внизу, мелко и незначительно.

Юнги молчал. Он не собирался участвовать в этой философской прелюдии. Он просто ждал.

Тэхён медленно повернулся. Он был одет просто — черные брюки и черная шелковая рубашка, верхние пуговицы которой были расстегнуты. Никаких украшений. Ему они были не нужны. Его аура власти была сильнее любого бриллианта. Он окинул Юнги долгим, оценивающим взглядом, от которого по коже пробежал холодок. Его глаза цвета темного шоколада изучали каждую деталь: дорогую ткань пиджака, блеск серебряной цепи, вызывающий вырез рубашки, упрямо сжатые губы.

– Вы превзошли мои ожидания, Мин Юнги, – наконец произнес он. На его губах заиграла легкая, почти ленивая усмешка. – Я ожидал увидеть напуганного мальчика в траурном костюме. А вижу… произведение искусства. Вы оделись так, словно пришли соблазнять, а не просить о пощаде.

– Я не собираюсь делать ни того, ни другого, – холодно ответил Юнги. Его голос прозвучал тверже, чем он ожидал. – Вы пригласили меня на музыкальный вечер. Я пришел. Где остальные гости?

Тэхён рассмеялся. Смех был тихим, но от него веяло угрозой. – Гостей не будет. Это *частный* вечер. Только вы, я и… она.

Он кивнул на рояль.

– Садитесь, – он указал на банкетку у инструмента. – Не стойте, как чужой. Хотя… вы и есть чужой в моем мире. Пока что.

Юнги медленно подошел к роялю и сел. Клавиши под его пальцами были холодными, как лед.

Тэхён подошел к бару в углу комнаты, налил в два бокала виски, один из них поставил на крышку рояля, рядом с Юнги. – Я слышал, вы предпочитаете виски.

– Вы многое обо мне слышали, – не удержался от сарказма Юнги.

– О, да, – Тэхён сел в глубокое кресло напротив, закинув ногу на ногу. Он выглядел расслабленным, как хищник, который уже поймал добычу и теперь мог позволить себе немного поиграть с ней. – Я знаю, что вы учились в Лондоне. Что ваши профессора считают вас гением. Что вы высокомерны, невыносимы и презираете всех вокруг. Я знаю, что три года назад ваш отец потратил состояние, чтобы создать вам легенду об альфе с редким гормональным сбоем, требующим приема подавляющих препаратов. Очень изящная ложь. Почти идеальная.

Каждое его слово было как удар. Юнги сидел неподвижно, глядя на свои руки на клавиатуре.

– Я знаю, что ваш настоящий запах – мята и озон после грозы, – продолжил Тэхён, и его голос стал тише, интимнее. – Редкое сочетание. Освежающее. В отличие от приторных персиков вашего друга.

Юнги вскинул на него глаза, полные ненависти. – Не смейте говорить о нем.

– Почему же? – Тэхён удивленно поднял бровь. – Это была очень поучительная сцена. Маленький храбрый альфа пытается защитить своего слабого омегу. Почти трогательно. Если не знать, что этот альфа – сам омега, напуганный до смерти, но слишком гордый, чтобы это показать.

– Что вам нужно? – выплюнул Юнги, понимая, что словесная дуэль проиграна. Все его колкости были жалкими укусами комара для этого человека.

– Что мне нужно? – Тэхён сделал глоток виски, задумчиво глядя на него поверх бокала. – Хороший вопрос. Два года я строил этот мир. Идеальный, упорядоченный, предсказуемый. И мне стало невыносимо скучно. Все люди вокруг – либо трусы, либо подхалимы. Они боятся меня, и это утомляет. И тут появляетесь вы. Неправильная нота в моей идеальной симфонии. Диссонанс. Вы не боитесь. Точнее, вы боитесь, но ваш страх трансформируется не в покорность, а в ярость. Это… забавно.

Он поставил бокал. – Мне нужна была новая игрушка, Мин Юнги. И я ее нашел.

Слово «игрушка» эхом отозвалось в оглушительной тишине. Юнги почувствовал, как к горлу подступает тошнота. – Я не игрушка.

– Конечно, нет, – мягко согласился Тэхён. – Пока нет. Игрушкой вы станете, когда я сломаю вашу гордость. А я ее сломаю. Это лишь вопрос времени. Но перед этим… я хочу услышать ваш диссонанс. Я хочу, чтобы вы сыграли для меня.

Он откинулся в кресле. – Играйте. Сыграйте мне свой страх. Свою ненависть. Свою ярость. Сыграйте мне то, что вы чувствуете прямо сейчас. Удивите меня.

Это был приказ. Но это был и вызов. Шанс. Единственный шанс ответить ему не словами, которые были бессильны, а тем единственным, что у него было. Его музыкой.

Юнги закрыл глаза. Он сделал глубокий вдох, отгоняя образы отца, Чимина, этого холодного, безжалостного мира. Он сосредоточился на ярости, которая горела в его груди. Он вспомнил унижение в аэропорту, отчаяние в глазах Чимина, пустые, полные страха улицы, лицо Тэхёна на всех экранах. Он собрал всю эту боль, весь этот гнев и вложил их в свои пальцы.

И он начал играть.

Это была не классика. Это не был ни Шопен, ни Рахманинов. Это была его собственная незаконченная соната. Та самая, что рождалась в лондонском одиночестве, но теперь она обрела свое истинное, страшное звучание.

Первые аккорды были низкими, рваными, как сдавленный крик. Они были полны тревоги и предчувствия беды. Затем мелодия начала развиваться, становясь все более сложной, лихорадочной. Левая рука вела тяжелую, мрачную басовую линию, похожую на поступь судьбы, от которой невозможно убежать. Правая же выводила пронзительную, отчаянную мелодию, которая билась об эти басы, как птица о прутья клетки.

Это была музыка на грани безумия. Диссонансы резали слух, пассажи были быстрыми и яростными, как порывы ветра перед бурей. Юнги полностью отдался музыке. Его тело раскачивалось в такт, платиновые волосы падали на лицо, скрывая его от взгляда единственного зрителя. Он больше не был в этой комнате. Он был внутри своей музыки, внутри своей боли. Он играл не для Тэхёна. Он выплескивал свою душу на холодные черно-белые клавиши, превращая свое отчаяние в звуковую бурю.

Крещендо нарастало. Музыка становилась все громче, все яростнее. Это была битва, дуэль света и тьмы, свободы и неволи. Аккорды становились тяжелыми, как удары молота. Юнги вкладывал в них всю свою силу, всю свою ненависть. Он больше не чувствовал пальцев, он был лишь проводником этой стихии.

И потом, на самом пике, на самом оглушительном фортиссимо, когда казалось, что рояль вот-вот разлетится на куски, все оборвалось.

Он ударил по последнему аккорду — оглушительному, дикому, полному неразрешенной боли — и замер.

В наступившей тишине было слышно лишь его тяжелое, сбившееся дыхание. Он сидел, опустив голову, и капли пота падали с его волос на клавиши. Он был совершенно опустошен. Он отдал музыке все.

Он ждал реакции. Насмешки. Презрения. Приказа остановиться.

Но Тэхён молчал.

Юнги медленно поднял голову. Тэхён по-прежнему сидел в кресле, но он больше не выглядел расслабленным. Он подался вперед, положив локти на колени, и смотрел на Юнги так, как смотрят на чудо или на катастрофу. В его темных глазах больше не было скуки или ленивого любопытства. Там горел огонь. Темный, хищный, собственнический огонь.

– Браво, – наконец прошептал он, и в его голосе прозвучало неподдельное, почти благоговейное восхищение. – Это было… великолепно.

Он медленно встал и подошел к роялю. Он остановился позади Юнги, так близко, что тот чувствовал исходящий от него жар.

– Я думал, вы просто талантливы. Но вы – гений, – Тэхён положил руку ему на плечо. Прикосновение было легким, но властным, и Юнги вздрогнул, как от удара током. – Такая музыка рождается только из настоящей боли. Я подарил вам эту боль, Мин Юнги. И вы превратили ее в нечто прекрасное. Вы должны быть мне благодарны.

Он обошел рояль и остановился перед Юнги. Наклонился, упираясь руками в крышку инструмента по обе стороны от него, запирая его в ловушку. – Но вы совершили одну ошибку, – прошептал Тэхён, его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Юнги. Его дыхание пахло виски и чем-то пряным, сандаловым. – Вы думали, что, показав мне свою душу, вы докажете, что вы не игрушка. А на самом деле вы только что показали мне, насколько вы редкая и ценная вещь. И теперь я хочу вас еще больше.

Его пальцы коснулись щеки Юнги, провели по линии челюсти. Кожа Тэхёна была холодной. – Ваша музыка… она будет принадлежать мне. Ваша боль будет принадлежать мне. Ваше тело… и ваша душа… все это теперь мое.

– Никогда, – прошипел Юнги, пытаясь отстраниться, но спиной он упирался в рояль.

– Ошибаетесь, – усмехнулся Тэхён. Он наклонился еще ниже, почти коснувшись губами уха Юнги. – Ваши каникулы закончились. Ваш обратный билет аннулирован навсегда. Ваши родители будут процветать, пока вы будете хорошим мальчиком и будете играть для меня. Но если вы попытаетесь сбежать или навредить себе… я уничтожу их. Медленно. На ваших глазах. Вы меня поняли?

Это был последний удар. Контрольный выстрел. Угроза, которая лишала его даже мысли о сопротивлении.

Юнги молчал, глядя в его темные, бездонные глаза. В них не было ничего, кроме холодной, абсолютной уверенности в своей правоте и своей власти. Он проиграл. Окончательно и бесповоротно.

Тэхён выпрямился, словно потеряв к нему интерес. – Намджун проводит вас в вашу комнату. Она на этом же этаже. Здесь есть все, что вам может понадобиться. Кроме выхода. Привыкайте, Мин Юнги. Это ваш новый дом.

Он развернулся и пошел к панорамному окну, снова поворачиваясь спиной. Партия была окончена.

Дверь открылась, и на пороге снова стоял Намджун. Его лицо было, как всегда, непроницаемо. – Прошу, – сказал он.

Юнги медленно встал. Ноги его не держали. Он бросил последний взгляд на черную фигуру у окна, на россыпь огней далекого, потерянного города, на рояль, который только что стал свидетелем его исповеди и его приговора.

Он проиграл партию, которую невозможно было выиграть. Но глядя в спину своему тюремщику, он дал себе безмолвную клятву. Тот мог забрать его свободу, его тело, его будущее. Но он никогда не получит его покорности.

Он может сломать его, как игрушку. Но Юнги заставит его собирать осколки до конца своих дней.

Он вышел из комнаты, не оглядываясь, и последовал за Намджуном по холодному, бесконечному коридору своей новой тюрьмы. Соната для дьявола была сыграна. Теперь начинался реквием по его собственной жизни.