← Назад к обзору

безумно влюблен

Реквием по свободе

Коридор казался бесконечным. Черный полированный гранит стен отражал их с Намджуном фигуры, искажая и вытягивая их, превращая в двух призраков, бредущих по загробному миру. Юнги не смотрел на своего провожатого. Он смотрел прямо перед собой, на свои ноги, обутые в дорогие кожаные ботинки, которые ступали по безупречному полу его новой тюрьмы. Каждый шаг отдавался гулким эхом в оглушительной тишине, и это эхо звучало как обратный отсчет секунд его прошлой жизни.

Они остановились у двери, ничем не отличавшейся от десятка других, мимо которых они прошли. Такая же гладкая панель из темного металла, без ручек и замков. Намджун приложил ладонь к скрытому сканеру, и дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая проход.

– Ваши апартаменты, – безэмоционально произнес Намджун. – Господин Ким распорядился, чтобы у вас было все необходимое.

Юнги вошел, не говоря ни слова. Дверь за его спиной закрылась с тихим шипением, отрезая его от остального мира. Он остался один.

Это была не комната. Это был пентхаус в миниатюре. Огромное пространство, разделенное на зоны. Слева – спальная зона с исполинской кроватью, застеленной черным шелком. Справа – гостиная с низким диваном из белой кожи и огромной плазменной панелью на стене. В дальнем углу, залитый мягким светом, стоял он. Рояль. Не такой, как в гостиной Тэхёна, но тоже безупречный, концертный «Steinway», чья черная лаковая поверхность отражала призрачный свет.

Но все это меркло по сравнению с тем, что было напротив. Вся стена была одним сплошным окном от пола до потолка. За ним, как и в гостиной Тэхёна, расстилался ночной Сеул. Только вид был немного с другой стороны горы. Миллионы огней манили и дразнили, напоминая о мире, который был так близко и так бесконечно далеко. Юнги подошел к стеклу и прижался к нему ладонью. Оно было холодным и толстым. Пуленепробиваемым, без сомнения. Он поискал ручку, защелку, хоть что-то, что намекало бы на возможность открыть его. Ничего. Это была не стена-окно. Это был экран, транслирующий свободу в режиме реального времени.

Он медленно обошел свои новые владения. В углу была небольшая кухня, оснащенная по последнему слову техники. Холодильник был забит деликатесами и дорогими напитками. В шкафах – посуда и столовые приборы, но ни одного ножа длиннее, чем для масла. Предусмотрительно.

Дверь, которую он принял за выход, вела в ванную комнату, размером с его лондонскую спальню. Черный мрамор, огромная душевая кабина с тропическим ливнем, утопленная в пол ванна, похожая на небольшой бассейн. На полках – ряды косметики от самых дорогих брендов, подобранной, как он с ужасом отметил, точно под его тип кожи.

Последняя дверь вела в гардеробную. И здесь его ждал настоящий шок. Она была заполнена одеждой. Десятки костюмов, рубашек, брюк, свитеров, обуви. Все от лучших мировых дизайнеров, все – идеально его размера. Вещи, которые он носил. Вещи, которые он мог бы носить. Кто-то очень тщательно изучил его стиль, его предпочтения. Это было не просто проявлением заботы. Это был акт тотального контроля, вторжение в самое личное пространство. Они не просто лишили его свободы, они присвоили себе даже его образ.

Он вернулся в главную комнату и подошел к двери, через которую вошел. Обошел ее со всех сторон. Никаких ручек, замков, кнопок. Просто гладкая металлическая поверхность, сливающаяся со стеной. Он толкнул ее. Постучал. Ударил кулаком. Стена оставалась невозмутимой.

Он был заперт.

Осознание, которое до этого было абстрактным, теперь стало физическим. Стены начали давить. Воздух стал густым и тяжелым. Паника, которую он так яростно давил в себе весь вечер, начала подниматься из глубины души, грозя затопить его. Он рванулся к роялю, словно тот был спасательным кругом. Сел на банкетку, поднял крышку. Пальцы замерли над клавишами. Он хотел сыграть. Хотел закричать через музыку. Но не смог. Любой звук, рожденный здесь, будет принадлежать Тэхёну. Он услышит его. Он будет наслаждаться его болью.

Юнги с силой захлопнул крышку. Звук получился оглушительным, как выстрел в мертвой тишине. Нет. Он не даст ему этого удовольствия.

Он не спал всю ночь. Сидел на белом кожаном диване, глядя на мерцающий город, и пытался думать. Но мысли путались, сбиваясь в один сплошной клубок из страха, ненависти и бессилия. Он прокручивал в голове каждое слово Тэхёна. «Игрушка». «Я сломаю твою гордость». «Я уничтожу их».

Это была идеальная клетка. Не только из стекла и металла, но и из шантажа. Его родители, их бизнес, их жизни… все это было заложниками его поведения. Он не мог даже навредить себе, потому что это тоже было бы актом неповиновения, за который расплатились бы его близкие.

Когда первые лучи рассвета окрасили небо в нежно-розовые тона, город внизу начал просыпаться. Юнги почувствовал себя призраком, наблюдающим за жизнью, к которой он больше не принадлежал.

В восемь утра раздался тихий звонок, и дверь бесшумно отъехала в сторону. Вошел Намджун. Он катил перед собой сервировочный столик, накрытый белоснежной скатертью. – Доброе утро, Мин Юнги-сси, – его голос был таким же ровным, как и вчера. – Господин Ким приглашает вас разделить с ним завтрак через час. А это – ваш утренний кофе.

Он поставил столик у дивана. На нем дымилась чашка свежесваренного американо, стоял стакан апельсинового фреша и лежало несколько круассанов.

Юнги не пошевелился. Он смотрел на Намджуна пустым, выгоревшим взглядом.

– Также, – продолжил Намджун, словно не замечая его состояния, – в гардеробной для вас подготовлена одежда на сегодня. И еще несколько правил, которые вы должны знать. У вас есть доступ ко всей медиатеке господина Кима: фильмы, музыка, книги. Интернет заблокирован, любая связь с внешним миром невозможна. Если вам что-то понадобится, вы можете воспользоваться интеркомом у двери. Ваши просьбы будут рассмотрены.

Он сделал паузу. – Господин Ким не любит, когда опаздывают. Я зайду за вами ровно в девять.

Дверь за ним закрылась. Юнги смотрел на дымящийся кофе. Запах был дразнящим, но он не притронулся к нему. Он не притронется ни к чему в этом доме. Это было единственное, что он еще мог контролировать. Свое тело.

Он встал и пошел в гардеробную. На специальной вешалке в центре висел комплект одежды: кашемировые брюки песочного цвета и кремовый шелковый свитер. Мягкие, удобные, домашние. Они хотели превратить его в ручного зверька.

Ярость снова обожгла его. Он с презрением отвернулся от предложенного наряда. Он снимет вчерашнюю одежду, когда сам этого захочет. Он прошел в ванную, умылся ледяной водой, пытаясь смыть с себя липкое чувство осквернения. Он посмотрел на свое отражение. Бледный, с темными кругами под глазами, но во взгляде – упрямый, холодный огонь. Они еще не сломали его.

Ровно в девять дверь снова открылась. Намджун, увидев Юнги в той же одежде, что и вчера, лишь едва заметно приподнял бровь. – Вы готовы? – спросил он.

– А у меня есть выбор? – ядовито процедил Юнги.

– Выбор есть всегда, Мин Юнги-сси, – спокойно ответил Намджун. – Просто нужно помнить о цене каждого выбора. Прошу.

***

Завтрак был накрыт на открытой террасе, примыкающей к гостиной, где вчера стоял рояль. Утреннее солнце было теплым, а воздух – кристально чистым и прохладным. Вид на Сеул был еще более захватывающим, чем ночью.

Тэхён уже сидел за столом. Он был одет в светлые льняные брюки и простую белую футболку. С босыми ногами, растрепанными волосами, он выглядел почти как обычный человек, наслаждающийся утром выходного дня. Но эта обычность была страшнее вчерашнего демонического образа. Она была ложью. Маской, под которой скрывался все тот же монстр.

– Доброе утро, Юнги, – он улыбнулся. Улыбка была теплой и обезоруживающей. – Надеюсь, вы хорошо спали. Садитесь.

Он назвал его на «ты», но обратился на «вы». Еще одна игра. Еще один способ показать, кто здесь хозяин. Юнги сел напротив, стараясь не смотреть на стол, заставленный едой, которая выглядела как произведение искусства: свежие ягоды, вафли, омлет с трюфелем, несколько видов сыра.

– Вижу, вы решили не переодеваться, – заметил Тэхён, наливая себе кофе. – Вам так понравился вчерашний наряд? Или это ваш маленький бунт? Очаровательно.

Он отпил кофе, не сводя с Юнги внимательного взгляда. – Вы не притронулись к кофе, который я вам прислал. И, полагаю, ничего не ели. Голодовка? Это так… драматично. И так бесполезно.

– Я не голоден, – сухо ответил Юнги.

– Конечно, – кивнул Тэхён. – Но вам придется поесть. Я не хочу, чтобы моя новая игрушка сломалась от истощения в первый же день. Это было бы неэстетично.

Он взял вилкой кусочек омлета и поднес ко рту. Прожевал медленно, с наслаждением. – Знаете, я вчера много думал о вашей музыке. Этот диссонанс, эта боль… это невероятный источник вдохновения. Я хочу, чтобы вы писали. Здесь. Для меня. Все, что вы создадите в этих стенах, будет принадлежать мне. Ваши сонаты, ваши ноктюрны, ваши реквиемы. Они станут саундтреком моей жизни.

Юнги сжал кулаки под столом. – Я больше не буду играть.

Тэхён вздохнул, словно разговаривал с упрямым ребенком. – Будете. Рано или поздно. Гений не может не творить. Это как дышать. Вы можете задержать дыхание на минуту, на две. Но потом инстинкт возьмет свое. И когда вы снова начнете дышать… это будет мой воздух.

Он отложил вилку и посмотрел на Юнги серьезно. – Давайте проясним кое-что, Юнги. Я не садист. Мне не доставляет удовольствия физическая боль. Мне доставляет удовольствие красота. И контроль. Вы – самое красивое и непокорное, что я встречал в своей жизни. И я получу над вами полный контроль. Не силой. А пониманием. Я узнаю вас лучше, чем вы сами себя знаете. Я узнаю каждую вашу трещинку, каждую слабую струну. И буду играть на них, пока вы не начнете звучать в унисон со мной.

– У вас не получится, – прошипел Юнги.

– Уже получается, – мягко возразил Тэхён. – Вчера вы играли для меня. Вы выплеснули на меня всю свою душу. Это было самое интимное признание, которое я когда-либо получал. Вы уже мой, Юнги. Просто еще не приняли это.

Тэхён снова взял вилку. – А теперь ешьте.

Юнги упрямо покачал головой. – Нет.

Улыбка исчезла с лица Тэхёна. Его взгляд стал холодным, как арктический лед. – Я ведь предупреждал, что у каждого выбора есть цена. Вы думаете, что наказываете меня своей голодовкой. Но на самом деле вы наказываете себя. И не только себя.

Он достал из кармана телефон, что-то набрал на экране и положил его на стол дисплеем вверх. На экране было фото. Пак Чимин. Он выходил из своего подъезда, одетый в тот же невзрачный серый свитер. Фото было сделано явно с большого расстояния.

– Ваш друг, – буднично произнес Тэхён. – Он, кажется, очень расстроен после вашего совместного похода в клуб. Плохо спит, почти не ест. Совсем как вы. Мне сказали, он сегодня собирался навестить свою больную бабушку за городом. Долгая дорога на автобусе, потом пешком… очень утомительно.

Сердце Юнги пропустило удар. – Не трогайте его. Он здесь ни при чем.

– Разумеется, ни при чем, – согласился Тэхён. – Он просто оказался не в том месте не в то время с не тем другом. Но теперь его благополучие, как и благополучие ваших родителей, напрямую зависит от вас. От вашего настроения. От вашего аппетита. От вашего желания сотрудничать.

Он посмотрел на нетронутую тарелку Юнги, а затем снова на него. – Если вы сейчас не начнете есть, я сделаю один звонок. И поездка вашего друга к бабушке станет… очень неприятной. Случайное нападение в темном переулке. Ограбление. Пара сломанных ребер. Или, может, что-то более серьезное с его ногами? Для танцора это ведь трагедия, верно? Ничего личного. Просто метод убеждения.

Это был удар ниже пояса. Удар, от которого не было защиты. Одно дело – угрожать его богатым и влиятельным родителям. Совсем другое – угрожать Чимину. Беззащитному, напуганному Чимину, который уже пострадал из-за него.

Юнги смотрел на Тэхёна, и его ненависть достигла такого пика, что, казалось, могла бы испепелить. Но он был бессилен. Абсолютно, тотально бессилен.

– Вы… чудовище, – прошептал он.

– Я – прагматик, – поправил Тэхён. – Я использую те инструменты, которые работают. А теперь, пожалуйста. Ешьте.

Дрожащей рукой Юнги взял вилку. Она казалась невыносимо тяжелой. Он зацепил кусочек омлета и отправил его в рот. Вкус он не почувствовал. Еда была как пепел. Он заставил себя проглотить. Потом еще кусок. И еще. Он ел, а по щекам его текли слезы. Первые слезы с тех пор, как он оказался здесь. Слезы ярости, унижения и полного, сокрушительного поражения.

Тэхён наблюдал за ним с непроницаемым выражением лица. Он победил. Он заставил его подчиниться, сломал его первый маленький бунт. И сделал это даже не повысив голоса.

Когда Юнги съел почти половину порции, Тэхён убрал телефон. – Вот и хорошо, – сказал он так, словно ничего не произошло. – Видите? Мы всегда можем договориться.

Он встал. – У вас свободный день. Изучайте свои апартаменты. Попробуйте привыкнуть. Можете даже попытаться что-нибудь сочинить. Я пришлю вам нотную бумагу. А вечером я хочу снова услышать вашу музыку. Сыграйте для меня что-нибудь… более спокойное. Шопена, например. Я люблю его ноктюрны.

Он ушел, оставив Юнги одного на террасе с его недоеденным завтраком и разбитой вдребезги душой.

***

Намджун отвел его обратно. Юнги шел как во сне. В своих роскошных апартаментах он подошел к панорамному окну и долго смотрел на город. Где-то там был Чимин, который сейчас в безопасности ехал к своей бабушке, даже не подозревая, что его жизнь только что висела на волоске. Где-то там были его родители, которые верили, что их деньги и статус еще хоть что-то значат.

Он был их единственным щитом. И их самой большой слабостью. Его клетка была невидимой, но ее прутья были выкованы из его любви к ним.

Он медленно повернулся и посмотрел на рояль. Черный, блестящий, молчаливый. Его друг. Его враг. Его единственное оружие и его проклятие.

Тэхён хотел, чтобы он играл. Хотел слушать его музыку, присваивать себе его боль. И Юнги будет играть. Но он будет играть не для него.

Он сядет за этот рояль и будет играть реквием. Реквием по своей свободе. По своей прошлой жизни. По тому мальчику, которым он когда-то был. И в каждой ноте, в каждой паузе, в каждой диссонирующей гармонии будет жить его ненависть. Он превратит свою музыку в яд. Медленный, незаметный яд, который он будет вливать в уши своему тюремщику день за днем.

Возможно, он никогда не вырвется из этой клетки. Возможно, Тэхён в итоге сломает его. Но он заставит его заплатить за это. Он заставит его слушать свою боль, пока она не отравит его самого.

Юнги подошел к роялю и сел на банкетку. Он поднял руки и его пальцы замерли над холодными, безмолвными клавишами. Партия вслепую продолжалась. И он только что сделал свой следующий ход.