← Назад к обзору

безумно влюблен

Сломанные крылья

Дни слились в один бесконечный, тягучий реквием. Утро начиналось с безмолвного завтрака под холодным, изучающим взглядом Тэхёна. Днем Юнги был заперт в своей золотой клетке, где единственным собеседником был молчаливый рояль. Вечером его снова вели в гостиную, где он, как заведенная музыкальная шкатулка, должен был играть для своего тюремщика.

Он выбрал тактику ледяного безразличия. Он ел ровно столько, чтобы Тэхён не счел это голодовкой и не начал снова шантажировать его Чимином. Он переодевался в предложенную одежду, потому что ткань не имела значения. Он играл то, что от него требовали, – ноктюрны Шопена, прелюдии Дебюсси, – но его исполнение было лишено души. Это была безупречная, механическая игра. Идеальная техника, ноль эмоций. Каждая нота была выверена и холодна, как стены этой тюрьмы. Он превратил музыку, свою единственную страсть, в оружие пассивного сопротивления. Он давал Тэхёну звуки, но не душу.

Тэхён замечал это. Юнги видел это по тому, как его покровитель, откинувшись в кресле с бокалом вина, слегка щурил глаза. Он не говорил ни слова, но в его взгляде читалось нетерпение. Он ждал. Ждал, когда ледяная броня Юнги даст трещину.

А Юнги ждал своего шанса.

Он начал изучать свою тюрьму. Не как узник, бьющийся о стены, а как стратег, ищущий слабое место в обороне. Он запоминал расписание. Он знал, что Намджун приносит ему завтрак ровно в восемь, а забирает на ужин ровно в семь. Он знал, что дважды в день безликие охранники в черном совершают обход коридора. Но это были лишь детали неприступной крепости. Нужен был мост во внешний мир.

И он его нашел.

Раз в три дня, всегда в одно и то же время, около одиннадцати утра, к служебному входу «Агарты», который был виден из его окна под определенным углом, подъезжал неприметный серый фургон. Он привозил продукты, свежие цветы, какие-то ящики. Фургон заезжал в подземный разгрузочный док, стоял там не более двадцати минут, а затем уезжал. Это была единственная ниточка, связывающая этот изолированный мир с реальностью. Единственный шанс.

Теперь оставалось найти способ добраться до этого дока.

Ответ нашелся в ванной. Огромной, отделанной черным мрамором, она казалась вершиной роскоши и комфорта. Но за одной из панелей, скрывающей трубы, Юнги обнаружил то, что искал, – решетку вентиляционной шахты. Она была большой, почти полметра в ширину, и крепилась на восьми винтах со стандартной головкой.

Оружие он нашел на кухне. Нож для масла. Тупой, короткий, почти бесполезный. Но его кончик, если приложить достаточно силы и терпения, мог войти в паз винта.

Началась тайная, ночная работа. Каждую ночь, после того как его возвращали в апартаменты, Юнги запирался в ванной. Включал воду в душевой, чтобы заглушить звук. И час за часом, миллиметр за миллиметром, выкручивал винты. Его пальцы были стерты в кровь, ладони болели от напряжения. Он действовал в полной темноте, на ощупь, боясь включить свет, боясь, что где-то есть скрытая камера, которая зафиксирует его бунт. Страх быть пойманным был почти физическим, но отчаяние было сильнее.

Спустя неделю все восемь винтов были выкручены. Он аккуратно сложил их в карман старых брюк и отодвинул тяжелую решетку. В лицо пахнуло пылью и холодом. Темный, узкий зев вентиляции был похож на вход в могилу. Но для Юнги это был путь к свободе.

Он дождался дня следующей поставки. Утром, когда Намджун принес ему завтрак, Юнги симулировал приступ мигрени. Он лежал на кровати, отвернувшись к стене, и едва слышно стонал.

– Мне плохо, – прошептал он. – Голова раскалывается. Я не смогу сегодня завтракать с господином Кимом.

Намджун постоял над ним мгновение. Юнги чувствовал его взгляд на своем затылке. – Я доложу, – ровно ответил тот и, забрав нетронутый поднос, вышел.

Это был риск. Огромный риск. Тэхён мог прийти сам. Мог прислать врача. Но Юнги ставил на его высокомерие. На то, что недомогание игрушки не стоит его личного времени.

Расчет оправдался. Никто не пришел.

Он ждал, пока часы на стене не показали 10:45. Время. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно по всей «Агарте». Он быстро переоделся во все черное – брюки и свитер, которые нашел в глубине гардероба. Взял с собой лишь крошечный фонарик, который сумел вытащить из аварийного набора, и бутылку воды.

Он проскользнул в ванную, задвинул за собой решетку, чтобы снаружи все выглядело как обычно, и шагнул в темноту.

Вентиляционная шахта была пыльным, тесным адом. Холодный металл царапал кожу сквозь одежду. Приходилось ползти на четвереньках, едва протискиваясь в узком пространстве. Воздух был спертым, пах ржавчиной и затхлостью. Через каждые несколько метров он замирал, прислушиваясь. Ему чудились шаги, голоса, сигналы тревоги. Паника ледяными щупальцами сжимала горло. Но он полз. Упрямо, отчаянно, сантиметр за сантиметром отвоевывая себе путь к надежде.

Он ориентировался по звукам и потокам воздуха. Система вентиляции была сложным лабиринтом, но он нашел главный, широкий короб, идущий вниз. Спуск был почти вертикальным. Ему пришлось цепляться за выступы, скользить, обдирая колени и локти. Наконец, он услышал то, что искал, – гул работающего двигателя и приглушенные голоса.

Он нашел решетку, выходящую в разгрузочный док. Осторожно выглянул. Внизу стоял тот самый серый фургон. Двое грузчиков вытаскивали из него ящики, передавая их охраннику, который сверялся со списком в планшете.

Юнги ждал. Его мышцы горели от напряжения. Двадцать минут. У него было не больше двадцати минут.

Наконец, последний ящик был выгружен. Охранник расписался в планшете, и грузчики начали закрывать задние двери фургона. Это был его единственный шанс.

Он выбил решетку ногой. Она с грохотом упала на бетонный пол. Все трое внизу замерли и подняли головы. В их глазах было чистое изумление.

Юнги не стал медлить. Он прыгнул.

Высота была метра четыре, не больше. Он приземлился на ноги, но не удержал равновесие и рухнул на бок, больно ударившись плечом. Не обращая внимания на боль, он вскочил и рванулся к фургону. Один из грузчиков попытался его перехватить, но Юнги оттолкнул его с силой отчаяния. Охранник уже тянулся к кобуре.

– Стоять! – крикнул он.

Но Юнги уже был у цели. Он нырнул в полуоткрытую дверь фургона, в темноту и запах картона. Он сделал это. Он почти сделал это.

– Закрывай! Езжай! – закричал он водителю, которого не видел.

Но вместо того, чтобы захлопнуться, дверь с силой распахнулась. И в проеме, на фоне яркого света дока, стоял он. Не Намджун. Не охранник.

Ким Тэхён.

Он стоял совершенно спокойно, одетый в простой черный спортивный костюм. В одной руке он держал планшет, на экране которого красной точкой пульсировал маршрут движения Юнги по вентиляционной шахте. Он не выглядел злым. Он выглядел разочарованным. Как ученый, чья лабораторная мышь выбрала самый предсказуемый путь в лабиринте.

– Серьезно, Юнги? – его голос был тихим, почти ласковым, но от этой ласки по спине пробежал ледяной холод. – Вентиляционная шахта? Это так… банально. Я ожидал от тебя большего изящества.

Мир Юнги рухнул. Вся его надежда, весь адреналин, вся отчаянная храбрость испарились, оставив после себя лишь звенящую, опустошающую пустоту. Он знал. Он все это время знал. Он позволил ему ползти по этой грязной трубе, позволил ему поверить в победу, только для того, чтобы в самый последний момент лично захлопнуть дверь клетки.

Юнги смотрел на него, не в силах пошевелиться. Он был грязный, потный, с разбитыми коленями и кровоточащим плечом. Жалкое зрелище. А Тэхён стоял перед ним, безупречный и всемогущий, как божество, спустившееся наказать смертного за дерзость.

– Вылезай, – приказал Тэхён.

Юнги не двинулся.

Тэхён вздохнул. – Не заставляй меня пачкать руки. Намджун.

Из-за его спины выступил Намджун. Он шагнул в фургон, схватил Юнги за предплечье и без видимых усилий выволок наружу, поставив перед Тэхёном. Хватка была железной.

– Отпусти его, – сказал Тэхён.

Намджун разжал пальцы. Юнги покачнулся, но устоял на ногах. Он поднял голову и посмотрел прямо в глаза своему мучителю. В его взгляде больше не было страха. Только бездонная, выжженная ненависть.

Тэхён медленно обошел его, оглядывая с ног до головы, как редкий, но испорченный экспонат. – Грязный, поцарапанный… весь мой шелк испачкаешь, – он цокнул языком. – Я разочарован в тебе, Юнги. Я дал тебе все: комфорт, лучшую еду, музыку. Я всего лишь просил взамен твоего общества и твоего таланта. А ты решил променять это на ползание по пыльным трубам, как крыса. Почему?

– Потому что даже крыса на свободе счастливее, чем соловей в золотой клетке! – выплюнул Юнги.

Тэхён на мгновение замер. А потом улыбнулся. – Какая красивая фраза. Почти поэзия. Но ты ошибаешься. Ты пытался сбежать не потому, что так сильно любишь свободу. А потому, что у тебя была надежда.

Он подошел вплотную, заглядывая Юнги прямо в душу. – Ты надеялся, что там, снаружи, тебя кто-то ждет. Что есть мир, в который можно вернуться. Твои родители. Твой друг. Эта надежда – корень твоего неповиновения. Она мешает тебе принять новую реальность. Она мешает тебе стать тем, кем ты должен быть. Моим.

Он отстранился. – Я совершил ошибку. Я думал, что достаточно просто изолировать тебя. Но я должен был уничтожить саму причину твоей надежды. Сегодня я исправлю эту ошибку.

Он достал свой телефон. Юнги похолодел. Он уже знал, что сейчас будет.

– Нет… – прошептал он. – Нет, пожалуйста…

Тэхён провел пальцем по экрану и открыл файл. Профиль Пак Чимина. С фотографией, адресом, статусом «омега, свободен». – Твой друг, – констатировал Тэхён. – Танцор. Такой хрупкий. Такой беззащитный. Он – твой главный якорь, который тянет тебя назад, в прошлую жизнь. Я избавлю тебя от этого якоря.

– Не трогай его! – закричал Юнги, делая шаг вперед, но Намджун тут же снова схватил его за плечи, удерживая на месте. – Пожалуйста, Тэхён! Я сделаю все, что ты скажешь! Я буду играть для тебя днем и ночью! Я буду есть все, что ты дашь! Только не трогай его!

Он впервые умолял. Он был готов ползать у его ног, целовать его ботинки. Все, что угодно, лишь бы отвести удар от Чимина.

Тэхён смотрел на него с холодным любопытством, словно наблюдая за интересной химической реакцией. – Слишком поздно, Юнги. Урок должен быть усвоен. Ты должен понять, что каждое твое действие имеет последствия. Особенно неповиновение.

Он нажал кнопку вызова. – Чхве, это Ким Тэхён.

Юнги забился в хватке Намджуна, пытаясь вырваться, но это было все равно, что биться о гранитную стену.

– У меня для твоего сына есть поручение государственной важности, – продолжил Тэхён в трубку, не сводя глаз с извивающегося Юнги. – В рамках «Программы по укреплению генофонда». Есть один прекрасный омега, Пак Чимин. Талантливый танцор. Он одинок и нуждается в сильном плече. Твой сын – альфа, достойный представитель нашего клана. Я думаю, они составят прекрасную пару. Организуй все сегодня же. Официальное уведомление, встреча. Без права на отказ, разумеется. Да, жду доклада вечером.

Он закончил звонок и убрал телефон в карман.

– Нет… НЕТ! – крик Юнги был нечеловеческим, полным такого отчаяния, что даже безликие грузчики вздрогнули. – Ты не мог! Ты не мог этого сделать!

– Мог. И сделал, – спокойно ответил Тэхён. – Семья Чхве – одна из самых верных мне. Их сын, Соджун, – сильный, доминантный альфа. Он хорошо позаботится о твоем друге. Он обеспечит ему прекрасную жизнь. Разумеется, о танцах придется забыть. У жены одного из лидеров клана не может быть такой… фривольной профессии. Но это мелочи, правда? Главное, что он больше не будет одинок. И тебе больше не нужно будет о нем беспокоиться.

Юнги перестал вырываться. Силы оставили его. Он обмяк в руках Намджуна, и тот почти держал его на весу. Мир рассыпался на миллионы осколков. Это было хуже смерти. Он не просто подставил Чимина. Он собственными руками толкнул его в ад. Он разрушил его жизнь, его мечту, его будущее.

– За что?.. – прошептал он, глядя на Тэхёна пустыми глазами.

– За то, что ты меня разочаровал, – ответил Тэхён без тени эмоций. – И за то, что я хочу, чтобы ты наконец понял свое место. Ты больше не принадлежишь внешнему миру. Ты принадлежишь мне. И чем скорее ты это примешь, тем меньше пострадает тех, кто тебе дорог.

Он повернулся к Намджуну. – Отведи его в его комнату. Вызови врача, пусть обработает ссадины. И удвой охрану в коридоре. Хотя, я думаю, в этом больше нет необходимости.

Тэхён бросил на Юнги последний, долгий взгляд. – Жду тебя к ужину. И я надеюсь, сегодня вечером ты сыграешь мне что-нибудь по-настоящему проникновенное. Теперь у тебя есть свежая боль для вдохновения.

Он развернулся и ушел, оставив Юнги на бетонном полу его рухнувшей надежды.

***

Намджун почти на руках донес его до апартаментов. Юнги не сопротивлялся. Он был как сломанная кукла. Его посадили на белый диван. Пришел врач, молча обработал его царапины и ссадины, сделал какой-то укол, от которого мир поплыл еще сильнее. Потом все ушли. Дверь закрылась.

Он остался один.

Он сидел на диване, глядя в одну точку. Он не плакал. Слезы кончились. Внутри была лишь выжженная пустыня. Он проиграл. Не просто битву. Он проиграл войну за свою душу, и ценой этого проигрыша стала жизнь другого человека.

Он думал о Чимине. О его яркой улыбке, о его страсти к танцу, о том, как он парил на сцене. Теперь этого не будет. Он будет заперт в золотой клетке, как и сам Юнги. Но его клетка будет еще страшнее, потому что рядом с ним будет чужой, навязанный ему альфа. И все это – из-за него. Из-за его глупой, самонадеянной попытки побега.

Вечер пришел незаметно. Намджун снова появился в дверях. – Господин Ким ждет вас к ужину.

Юнги медленно поднялся. Он не пошел в душ. Не переоделся. Он пошел так, как был – в грязной черной одежде, с пустыми глазами и мертвым сердцем.

Ужин прошел в полной тишине. Тэхён ел, изредка бросая на него взгляды. Юнги не притронулся к еде, и на этот раз Тэхён не настаивал. Он видел, что его урок усвоен.

После ужина они перешли в гостиную. Тэхён сел в свое кресло. – Играй, – сказал он.

Юнги медленно подошел к роялю. Сел на банкетку. Поднял руки, и они замерли над клавишами. Он смотрел на них, на эти черно-белые пластины, которые были его голосом, его свободой, его душой.

Тэхён хотел услышать его боль. Хотел, чтобы он превратил трагедию Чимина в прекрасную музыку для его услады.

Юнги медленно опустил руки.

Он не нажал ни одной клавиши.

Он просто сидел, глядя в одну точку. В полной, оглушительной тишине.

Тэхён ждал. Минуту. Пять. Десять. Тишина в комнате стала густой, тяжелой, как вода. – Я сказал, играй, – повторил он, и в его голосе впервые прорезался металл.

Юнги не пошевелился.

Он не будет играть. Никогда. Музыка умерла. Тот, кто жил внутри него, тот гений, тот творец, был убит сегодня в пыльном разгрузочном доке. Все, что осталось, – это пустая оболочка.

Тэхён мог забрать его тело. Мог сломать его волю. Мог уничтожить всех, кого он любил. Он уже это сделал. Но он не мог заставить его творить.

Ким Тэхён хотел его музыку, рожденную из боли. Но он просчитался. Он дал ему такую дозу боли, которая не вдохновляет.

Она убивает.

Юнги сидел перед молчащим роялем, и эта тишина была его последним, единственным актом неповиновения. Его последним, отчаянным аккордом. Реквиемом по самому себе. Он сломал ему крылья, но не учел одного: мертвые соловьи не поют.