Бла бла бла...
Танцы на обломках разума под аккомпанемент любви
Кейн летал по Цифровому Цирку, напевая себе под нос бодрую мелодию, которая то и дело срывалась на восторженный писк. В его руках был огромный поднос с цифровым чаем и пирожными, которые на самом деле были просто перекрашенными кубами данных, но выглядели крайне аппетитно. Он направлялся к своей главной гордости — бриллиантовой клетке, где томился его «самый геометрически совершенный друг».
– О, мой сиятельный узник! – провозгласил Кейн, эффектно приземляясь перед клеткой. – Я принёс тебе немного изысканных калорий, чтобы подпитать твой праведный гнев! Ты не представляешь, как твоя ярость вдохновила меня на создание нового дизайна для...
Кейн замолчал. Его челюсти замерли в полуоткрытом состоянии, а глаза-шары, выкатившись из орбит, начали бешено вращаться, сканируя пространство.
Клетка была пуста.
Точнее, она не была пуста в привычном понимании. Внутри не было того самого деревянного шахматного короля, которого Кейн привык видеть. Вместо него в центре пространства завис огромный, пульсирующий сгусток тьмы и статических помех. Это было нечто среднее между черной дырой и сломанным телевизионным сигналом. Существо — если его можно было так назвать — испускало низкочастотный гул, от которого бриллиантовые прутья начали покрываться инеем из битых пикселей.
– Ох... а где же он? – Кейн растерянно почесал цилиндр, игнорируя тот факт, что «рассеявшийся демон» прямо перед ним занимал почти всё пространство клетки. – Неужели он решил поиграть в прятки на молекулярном уровне? Как это затейливо! Как это... деструктивно!
Сгусток тьмы внезапно выбросил в сторону Кейна десяток длинных, извивающихся щупалец, состоящих из чистого цифрового хаоса. Воздух наполнился шепотом тысяч голосов, сливающихся в один протяжный вопль ненависти. Королёр больше не был личностью; он стал воплощением программного сбоя, вызванного запредельным уровнем стресса.
– О, я понял! Ты решил устроить мне сюрприз-вечеринку в стиле «Апокалипсис сегодня»! – Кейн восторженно захлопал в ладоши, совершенно не пугаясь того, что одна из теней едва не снесла ему шляпу. – Но, боюсь, такой наряд тебе не совсем идет. Слишком много острых углов и слишком мало... тебя!
Кейн щелкнул пальцами. Раздался звук, похожий на хлопок лопающегося пузыря.
Золотистая вспышка на мгновение ослепила всё вокруг, и в следующую секунду Королёр, целый и невредимый, повалился на пол клетки. Его деревянное тело снова обрело четкие контуры, корона вернулась на макушку, а глаза-пуговки испуганно моргали, пытаясь осознать возвращение в материальный мир.
– Опять! – воскликнул Кейн, сияя. – Ты снова как новенький! Твои текстуры просто сияют после такой дефрагментации. Ты выглядишь так свежо, будто тебя только что вырезали из самого благородного цифрового дуба!
Королёр медленно поднялся, опираясь на прутья. Он тяжело дышал, глядя на Кейна взглядом, в котором медленно угасали последние искры сопротивления. Он понял. Он всё понял. Каждая его вспышка гнева, каждая попытка превратиться в монстра, каждый крик ненависти — всё это было лишь топливом для безумия Кейна. Конферансье не пугался его ярости. Он ею питался. Он наслаждался ею, как гурман наслаждается редким деликатесом.
Королёр опустил голову. Его плечи поникли. Он решил сменить тактику. Если Кейну нравится его борьба, то, возможно, если он перестанет бороться, Кейну станет скучно? Если он просто смирится, если станет послушной куклой, может быть, тогда этот кошмар закончится и его выпустят из этой сверкающей тюрьмы?
– Хорошо, Кейн, – тихо, почти безжизненно произнес Королёр. – Ты победил. Я больше не буду злиться. Я буду... таким, каким ты хочешь меня видеть. Только, пожалуйста, прекрати это.
Кейн на мгновение замер, и его глаза подозрительно сузились. Но уже через секунду он взорвался новым фонтаном восторга.
– О! Смирение! Какое благородство! Какое величие духа! – Кейн прижался лицом к прутьям, буквально заливая Королёра потоком патоки в словах. – Ты только посмотри на этот наклон головы! Это же поза истинного монарха, осознавшего свою судьбу в моих любящих руках! Твоя покорность ослепительна, как тысяча солнц! Твои руки-перчатки сегодня кажутся мне особенно мягкими, а твои глаза... о, в них читается такая глубокая, такая поэтичная печаль! Я готов воспевать твою кротость вечно! Ты — мой самый драгоценный трофей, мой тихий бриллиант, мой нежный шахматный бог!
Королёр зажмурился. Его план провалился. Смирение не охладило пыл Кейна — оно лишь дало ему новый повод для бесконечных, удушающих комплиментов.
А внизу, под куполом арены, реальность окончательно превратилась в лихорадочный бред.
Помни бежала по темному коридору, который, казалось, бесконечно растягивался перед ней. Свет ламп мигал, выхватывая из темноты пугающие образы. Она чувствовала, что за ней следят. Сотни глаз, сотни улыбок.
– Апи сая... тому тебя сая... – донеслось из темноты впереди.
Помни резко затормозила. Путь ей преградил Малыш Барбоскин. Его глаза светились неестественным желтым светом, а в руках он сжимал футбольный мяч, который пульсировал, как живое сердце.
– Апи сая! – выкрикнул он, делая шаг вперед.
С другой стороны, из тени, медленно вышел Лунтик. Его фиолетовая шерсть казалась черной в этом мраке, а на лице застыла маска абсолютного дружелюбия, которая в данных обстоятельствах выглядела страшнее любого оскала.
– Я родился... – прошептал он, и его голос эхом отозвался в голове Помни. – И я пришел за тобой.
– Уйдите! Оставьте меня! – Помни попятилась, но уперлась спиной в чьи-то длинные, костлявые ноги.
Она медленно обернулась. Над ней возвышался Балди. Учитель держал свою линейку, но теперь она была длиной в человеческий рост и светилась ядовито-зеленым цветом. Рядом с ним стоял Джекс, который, кажется, окончательно влился в эту безумную компанию. Кролик ритмично хлопал в ладоши, подхватывая безумный мотив.
– Апи сая! Апи сая! – пел Джекс, его глаза горели озорным и злым огоньком. – Ну же, Помни, это же весело! Мы все здесь одна большая, счастливая, совершенно чокнутая семья!
Они окружили её, сужая кольцо. Мрак вокруг стал настолько плотным, что Помни видела только их лица, подсвеченные снизу невидимым источником света.
– Помни... – Балди наклонился к самому её уху. Его голос был хриплым, похожим на шелест сухих листьев. – Ты одна из нас. Ты слышишь этот ритм? Это ритм твоего нового дома. Реши пример: один плюс один равно... бесконечность.
– Нет! Нет! – Помни зажала уши руками.
Её мысли пульсировали в такт их песне. «Апи сая... Апи сая...» — эти звуки ввинчивались в череп, вытесняя всё остальное. Ей стало плевать на Рагату, на Королёра, на попытки выбраться. Единственным желанием было исчезнуть, спрятаться там, где её не найдут эти пугающие сущности.
Она увидела огромную люстру, свисающую с потолка арены. В порыве отчаяния Помни подпрыгнула — в Цифровом Цирке законы физики были условностью — и, уцепившись за хрустальные подвески, вскарабкалась на самый верх, к лампам.
– Спускайся, Помни! – крикнул Малыш Барбоскин, подбрасывая мяч. – Нам нужно доиграть матч!
– Да, Помни, не будь занудой! – Джекс приставил ладони ко рту. – Мы еще не научили тебя танцевать чечётку на углях!
Лунтик и Балди подошли к основанию цепи, на которой держалась люстра.
– Мы просто хотим дружить, – сказал Лунтик, и в его голосе послышался металлический скрежет.
Они начали раскачивать люстру. Помни вцепилась в позолоченный металл, глядя вниз с ужасом. Люстра ходила ходуном, издавая жалобный звон.
– Оставьте её! – где-то вдалеке послышался голос Рагаты.
Тряпичная кукла сидела на диване в паре десятков метров от эпицентра безумия. Она выглядела на удивление спокойной. В её руках был глянцевый журнал под названием «Цифровой уют», и она медленно перелистывала страницы, делая вид, что не замечает, как её друзей пытаются свести с ума.
– Рагата! Помоги мне! – закричала Помни, когда люстра совершила очередной опасный вираж.
Рагата даже не подняла глаз. Она лишь поправила пуговицу на платье и перевернула страницу.
– Знаешь, Помни, – ровным, почти механическим голосом произнесла она, – я решила, что лучший способ выжить здесь — это игнорировать всё, что выходит за рамки логики. Если я буду верить, что я просто читаю журнал, то, возможно, я не сойду с ума. Попробуй тоже найти себе какое-нибудь хобби.
– Они сейчас сломают люстру! – вопила Помни.
Рагата вздохнула, наткнувшись на статью о вязании цифровых кактусов.
– Значит, ты упадешь. Надеюсь, ты приземлишься на что-нибудь мягкое. Например, на Лунтика.
В этот момент Балди нанес сокрушительный удар линейкой по цепи. Металл не выдержал. С оглушительным звоном и грохотом огромная конструкция вместе с Помни рухнула вниз, подняв облако цифровой пыли.
– Страйк! – радостно выкрикнул Джекс, подпрыгивая на месте.
Тем временем наверху Кейн продолжал свою пытку любовью.
– О, ты слышишь этот звук внизу? – Кейн нежно погладил бриллиантовый прут клетки. – Это звук того, как наши друзья развлекаются! Но не отвлекайся, мой Король. Я как раз остановился на описании того, как изящно твои руки-перчатки рассекают воздух, когда ты пытаешься меня ударить. Это напоминает мне полет раненого лебедя в лучах заката...
Королёр сидел на полу клетки, обхватив колени руками. Он больше не слушал. Он смотрел в одну точку, понимая, что в этом мире нет спасения ни в гневе, ни в смирении. Кейн будет любить его до самой смерти системы, и эта любовь была страшнее любого удаления.
– Апи сая... – тихо прошептал Королёр, не замечая, как его собственные глаза начали светиться тем же желтым светом, что и у Малыша Барбоскина.
Кейн на мгновение замолчал, а затем его улыбка стала еще шире.
– Вот! Вот оно! Ты начинаешь понимать истинный ритм этого места! Пой со мной, мой дорогой! Пой для меня!
И над Цифровым Цирком, перекрывая крики Помни и хохот Джекса, зазвучал новый дуэт — восторженный голос конферансье и сломленный шепот короля, поющих осанну абсолютному, бесконечному безумию.