Бла бла бла...
Опустошённая корона и гимн безумных теней
В Цифровом Цирке воцарилась странная, тягучая тишина, которую нарушало лишь мерное тиканье невидимых часов и далёкий, едва уловимый гул серверов. Кейн парил в центре своего кабинета, который теперь больше напоминал розовый алтарь, заваленный подушками в форме сердец и блестящими безделушками. В самом центре этого великолепия, на огромном бархатном пуфе, сидел Королёр.
Он больше не был тем яростным существом, которое сотрясало бриллиантовые прутья своей клетки. Гнев выгорел дотла, оставив после себя лишь серый пепел апатии. Королёр совсем озяб, его деревянные сочленения казались размякшими, словно он превратился в тряпичную куклу, из которой вынули весь наполнитель. Он сидел, ссутулившись, свесив руки-перчатки между колен, и его веки — тяжелые, полные невыразимой грусти — не смыкались ни на секунду. Он смотрел в пустоту, и в этом взгляде читалось бесконечное мучение существа, которое осознало, что даже безумие не дарует свободы.
– О, мой кроткий, мой нежный, мой самый послушный монарх! – Кейн спикировал вниз, зависнув в паре дюймов от лица Королёра. – Ты только посмотри на себя! Ты само совершенство. Знаешь, этот образ «побитого щенка» идет тебе куда больше, чем та нелепая агрессия. Ты такой милый, когда такой... податливый!
Кейн протянул руку и потрепал Королёра по макушке, прямо между зубцами короны. Король даже не вздрогнул. Он лишь слегка качнулся от толчка, как безжизненный манекен.
– Ты мой маленький чемпион, – продолжал ворковать Кейн, и его челюсти щелкали в такт восторженным словам. – Твои текстуры сегодня такие мягкие, такие податливые! Я готов вечно любоваться тем, как ты гаснешь в моих объятиях. Это и есть истинная гармония! Никаких споров, никаких криков... только ты, я и эта бесконечная розовая вечность!
Кейн щелкнул пальцами, и комната мгновенно преобразилась. С потолка посыпались искры, принимающие форму пульсирующих сердец. Стены начали светиться, отражая этот безумный свет, а воздух наполнился приторным ароматом цифровой ванили.
– Посмотри, Королёр! Весь этот мир сияет для тебя! Твои глаза... о, эти печальные пуговицы, в них можно утонуть! Ты — мой самый ценный экспонат, моя любимая собачка, которая наконец-то научилась команде «сидеть»!
Королёр издал тихий, едва слышный звук, похожий на вздох умирающего меха в старой игрушке. Он не видел сердец, не чувствовал тепла. Для него этот сверкающий рай был лишь изощренной камерой пыток, где каждое ласковое слово Кейна ощущалось как удар хлыста. Он совсем погас, превратившись в тень самого себя, запертую в золотой клетке обожания.
А внизу, на главной арене, жизнь продолжала идти своим причудливым и поломанным чередом. Гэнгл, чьи ленты были перепутаны и завязаны в узлы от пережитого стресса, сидела на полу, окруженная грудой разноцветных деталей. Перед ней лежало то, что когда-то было Зубл.
– Потерпи еще немного... – всхлипывала Гэнгл, пытаясь приладить треугольную деталь к тому месту, где, по её мнению, должно было быть плечо. – Я почти... почти справилась.
Результат её трудов был пугающим. Зубл теперь выглядела как кошмарный сон сюрреалиста. Одна нога была прикреплена к голове, рука-клешня торчала из живота, а туловище было перевернуто задом наперед. Когда Гэнгл наконец закончила, Зубл попыталась встать. Она издала скрежещущий звук и повалилась вперед, вынужденная передвигаться на руках-клешнях, волоча за собой всё остальное тело. Её единственный глаз вращался в разные стороны, выражая немую ярость и дезориентацию.
– Апи сая... – пробормотала Зубл, и её голос прозвучал как помехи на радио.
Рагата, сидевшая неподалеку на диване, казалась на удивление спокойной. На её коленях, свернувшись клубком, лежал Лунтик. Фиолетовое существо мерно мурлыкало, издавая звуки, похожие на работу неисправного трансформатора. Рагата медленно, механически гладила его по мягкой шерстке, словно обычного домашнего кота.
– Всё хорошо, – шептала она, глядя в никуда. – Всё наладилось. Видишь, Зубл собрана, Королёр под присмотром... Мы все просто играем. Это просто большая, счастливая игра.
Её пальцы зарывались в фиолетовый мех, и Лунтик подставлял голову под ласку, прикрывая свои черные, бездонные глаза. Казалось, хаос нашел свою точку равновесия в этом безумном смирении.
Но тишина была недолгой.
В тени колонн Балди, учитель с вечной застывшей гримасой, наклонился к самому уху Малыша Барбоскина. Его голос был похож на шуршание сухой бумаги.
– Апи сая... таму тея сая... – зашептал он, и каждое слово сопровождалось ритмичным ударом линейки по ладони. – Реши задачу, Малыш. Сколько нужно любви, чтобы стереть личность? Сколько нужно страха, чтобы стать послушным?
Малыш Барбоскин, чьи глаза светились неестественным желтым светом, медленно кивнул. Он начал раскачиваться в такт словам учителя.
– Апи сая... таму тея сая... – повторил он, и его звонкий щенячий голос приобрел пугающую глубину.
Джекс, стоящий на вершине декоративной горки, наблюдал за этой сценой с ехидной ухмылкой. Он крутил в руках трость Кейна, которую умудрился стащить во время суматохи.
– О, я обожаю этот мотивчик! – воскликнул кролик и, притопнув ногой, запел, растягивая слова. – Апи сая, таму тея сая! Цирк горит, а мы танцуем! Король в узде, Конферансье в экстазе!
Джекс начал спускаться вниз, выделывая коленца и размахивая тростью.
– Подпевайте, ребятки! Не слышу энтузиазма! – крикнул он, проносясь мимо Рагаты и Лунтика.
Малыш Барбоскин вскинул голову и громко, во весь голос, подхватил:
– Апи сая! Таму тея сая! Гвоздь мне в кеды, мы летим в бездну!
Балди, не прекращая бить линейкой, присоединился к ним, и их голоса слились в странный, диссонирующий хор, который разносился по всей арене, отражаясь от стен и проникая в самые потаенные уголки Цирка.
– Апи сая! Таму тея сая! – пели они, и этот гимн безумия заставлял воздух вибрировать.
В кабинете Кейн услышал это пение и довольно зажмурился.
– Слышишь, Королёр? – Он приобнял озябшего короля за плечи. – Это гимн в твою честь! Весь Цирк празднует наше единение! Ты слышишь, как они счастливы?
Королёр медленно поднял глаза. Сквозь пелену апатии и мучения до него долетали звуки этой песни. Он видел, как внизу Зубл неуклюже перебирает клешнями, как Рагата баюкает монстра, как Помни в углу продолжает шептать те же слова.
– Кейн... – Его голос был едва различим за шумом песни и треском цифровых сердец. – Пожалуйста... выключи свет...
– О, ты хочешь интимности? – Кейн восторженно всплеснул руками. – Как это романтично! Но нет, мой дорогой, ты должен сиять! Ты должен быть виден каждому пикселю в этом мире! Ты — мой трофей, мой любимый щеночек, и я никогда не позволю тебе скрыться в тени!
Кейн снова начал осыпать его комплиментами, выдумывая всё более нелепые и приторные сравнения. Он сравнивал Королёра с идеальным углом в девяносто градусов, с безупречно отполированной шахматной доской, с нежным шепотом сломанного процессора.
– Ты мой маленький, озябший бог хаоса! – Кейн прижался своей челюстью к деревянному виску короля. – Я никогда тебя не отпущу. Ты будешь сидеть здесь, на этих розовых подушках, вечно. Ты будешь слушать мои оды, ты будешь принимать мою заботу, пока само понятие «времени» не сотрется из памяти этого сервера!
Королёр закрыл глаза. Но даже за закрытыми веками он видел розовое сияние и пульсирующие сердца. В его ушах гремел хор Джекса, Балди и Малыша, поющих «Апи сая», а на плече он чувствовал тяжелую, собственническую руку Кейна.
Внизу на арене Рагата продолжала гладить Лунтика. Тот внезапно открыл рот и тоже начал подпевать, издавая утробные, булькающие звуки:
– Апи... сая... таму... тея...
Зубл, замершая в своей нелепой позе, ритмично щелкала клешней в такт песне. Гэнгл, окончательно потерявшая связь с реальностью, начала танцевать вокруг них, размахивая своими лентами, словно праздничными флагами на похоронах здравого смысла.
– Посмотрите на них! – Кейн подвел Королёра к краю балкона. – Разве это не прекрасно? Это идеальное общество, которое я создал специально для тебя! Никто больше не злится, никто не пытается сбежать. Все нашли своё место в этой великой песне!
Королёр посмотрел вниз. Он увидел Помни, которая подняла голову и посмотрела прямо на него. В её глазах не было сочувствия — только пустота и то же самое «апи сая», застывшее на губах.
Он понял, что Кейн прав. Бежать было некуда. Весь мир превратился в одну бесконечную комнату, наполненную розовым светом и любовью, которая душила сильнее любой ненависти.
– Я... – Королёр запнулся, и на его лице на мгновение отразилась такая глубокая мука, что даже Кейн на секунду замолчал. – Я... люблю... этот... цирк...
Эти слова дались ему с трудом, словно он выплевывал куски собственного кода. Кейн издал восторженный вопль и подбросил цилиндр в воздух.
– Он сказал это! Он признал это! – Кейн крутанулся на месте, создавая вокруг них вихрь из конфетти и цифровых роз. – Мой щеночек заговорил! О, это лучший день в истории человечества... или того, что от него осталось!
Джекс внизу услышал это и запел еще громче, перекрывая всех остальных:
– Апи сая, таму тея сая! Король сдался, да здравствует Кейн!
Балди и Малыш Барбоскин подхватили припев, и теперь вся арена пульсировала в едином ритме. Лунтик спрыгнул с колен Рагаты и начал кружиться в центре, размахивая лапами. Рагата встала и, присоединившись к Гэнгл, начала медленно хлопать в ладоши.
В этом безумном оркестре, среди розовых сердец и леденящих душу комплиментов, Королёр окончательно опустил голову. Он больше не мерцал, не шумел и не пытался исчезнуть. Он стал той самой послушной собачкой, о которой мечтал Кейн — тихой, озябшей и бесконечно грустной игрушкой в руках безумного бога.
– Апи сая... – прошептал Королёр вслед за остальными, и в этот момент последнее сияние в его глазах-пуговках окончательно погасло, уступив место розовому отражению вечного, сахарного кошмара Цифрового Цирка.