Бла бла бла...
Смертельная нежность и тишина разбитой короны
Внутри розового марева кабинета Кейна время, казалось, превратилось в густой, липкий сироп. Королёр сидел на бархатном пуфе, и его облик внушал ужас даже самому Конферансье. Старый шахматный король больше не напоминал величественную фигуру; он выглядел как мокрый, раздавленный кусок старой тряпки, из которой выжали все соки. Его деревянные плечи бессильно поникли, а руки-перчатки безвольно покоились на коленях, словно чужие предметы.
Кейн, круживший вокруг него с обычным восторженным жужжанием, вдруг замер. Его глаза-шары выкатились из орбит, сканируя неподвижную фигуру.
– Ох, мой самый лучший, мой геометрически выверенный монарх! – Кейн подлетел ближе, и в его голосе впервые прорезались нотки настоящей, непритворной тревоги. – Что с тобой не так? Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через шредер для низкополигональных моделей! Неужели ты... ты озяб? Тебе не нравится мой новый дизайн облаков?
Королёр медленно поднял веки. В его глазах-пуговках не осталось ни искры ярости, ни даже тени былого безумия. Там была только грусть — такая глубокая и бездонная, что Кейну на мгновение стало не по себе. Король попытался что-то сказать, но его горло издало лишь странный, надтреснутый механический звук, напоминающий скрежет старого, умирающего принтера, который тщетно пытается напечатать последнюю страницу.
– Ну-ну, только без этих депрессивных спецэффектов! – Кейн замахал руками, пытаясь разогнать сгустившуюся атмосферу отчаяния. – Послушай, ты же мой бриллиант! Твои текстуры — это ода совершенству, твой профиль достоин того, чтобы его высекли на скалах цифрового безумия! Ты — мой сладенький щеночек, мой верный пес в мире диких кошек! Твоя покорность — это высшая форма искусства, которую я когда-либо видел!
Королёр содрогнулся. Каждый новый комплимент Кейна, казалось, физически ударял его. Он приоткрыл рот, и звук принтера стал громче, переходя в хриплый, прерывистый шепот.
– Кейн... – Его голос дрожал, как битая ссылка. – Кейн... остановись...
– Остановиться? – Кейн рассмеялся, но его смех прозвучал нервно. – Как я могу остановиться, когда передо мной такое величие? Ты — мой венец, мой самый удачный скрипт! Твоя тишина прекрасна, как тишина после ядерного взрыва!
– Ты... – Королёр прервался, судорожно хватая ртом воздух, которого в Цирке технически не существовало. – Ты... когда говоришь каждый свой комплимент... ты будто делаешь удар ножом мне прямо в горло... Каждый твой «щеночек»... это яд, Кейн. Ты убиваешь меня своей заботой...
Конферансье на мгновение замер. Его челюсть щелкнула, а глаза-шары на мгновение перестали вращаться. Но через секунду он снова вспыхнул фальшивым восторгом.
– Ох, мой маленький драматург! Ты, должно быть, просто приболел! Наверное, это вирус меланхолии или программная ошибка в секторе чувств! Не бойся, мой сладенький щеночек, я сейчас всё исправлю! Я завалю тебя такими комплиментами, что ты забудешь о любой боли! Ты — мой сахарный король, мой...
Внизу, на арене, безумие достигло своего пика. Джекс, Балди и Малыш Барбоскин, сцепившись в какой-то дикой пляске, выкрикивали «Апи сая» так громко, что стены кабинета начали вибрировать. Этот хор, смешанный с патокой слов Кейна, стал последней каплей.
Королёр внезапно выпрямился. Его деревянный каркас затрещал, корона на макушке вспыхнула холодным, мертвенным светом. Он вдохнул так глубоко, что его грудная клетка едва не лопнула.
– ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ БЛЯТЬ УЖЕ! – выкрикнул он, и этот крик, полный первобытной ненависти и боли, мгновенно заглушил даже хор внизу. – ЗАДОЛБАЛ! Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ТВОИМ! Я НЕ ТВОЙ ЩЕНОЧЕК! Я НЕ ТВОЙ БРИЛЛИАНТ! Я ПРОСТО ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ИСЧЕЗ!
Кейн отпрянул, но на его лице не было обиды. Напротив, он расплылся в еще более широкой, безумной улыбке.
– О! – воскликнул он, хлопая в ладоши. – Ты опять становишься злым? Ох, ты такой славный, когда злишься! Этот огонь в глазах... это так освежает! Ты просто чудо!
Королёр не выдержал. В порыве отчаяния он бросился вперед и вцепился своими перчатками в горло Кейна. Он начал душить Конферансье, вкладывая в это движение все остатки своих сил. Но Кейн даже не пытался сопротивляться. Его глаза-шары восторженно закатились, а челюсть издала довольный щелчок. Ему нравилось это. Ему нравилось, что Королёр прикасается к нему, пусть даже с целью убить. Это была высшая точка их «любви» в понимании Искусственного Интеллекта.
– Да... – прохрипел Кейн, не переставая улыбаться. – Так... так страстно... Мой... мой дикий монарх...
Королёр разжал руки. Он понял, что даже это действие приносит Кейну удовольствие. Он отступил назад, пошатываясь. Его тело начало мерцать, пиксели осыпались с него, как сухая штукатурка.
Кейн, потирая шею, снова подлетел к нему, сияя от восторга.
– Ну же, не останавливайся! Давай еще! Подойди ко мне, мой драгоценный, послушай еще комплименты! Ты — мой...
Но Королёр уже не слушал. Он упал на пол кабинета, прямо на розовый ковер. Его тело сложилось в неестественной позе, а из горла вырвался последний звук — тихий, жалобный, бедный звук котенка, которого бросили на холоде. Это был последний вздох его кода.
Королёр озяб. Насовсем.
Кейн замер в центре комнаты. Он поправил цилиндр и весело прищурился.
– Эй? Мой сладенький? – Он подлетел ближе и слегка ткнул Королёра носком ботинка. – Это шутка? О, ты решил поиграть в «мертвого опоссума»? Как это оригинально! Давай, вставай, у меня еще заготовлено стихотворение о твоей изящной осанке!
Тело не шевелилось. Оно было холодным, неподвижным и абсолютно пустым. В Цифровом Цирке персонажи не умирали, но Королёр сделал невозможное: он просто выключился, стер себя изнутри, не выдержав любви своего тюремщика.
Кейн окаменел. Его глаза-шары медленно опустились вниз, фиксируя отсутствие дыхания, отсутствие пульсации кода.
– Королёр... – прошептал он, и его голос впервые за всё время существования Цирка стал человеческим. – Проснись... Это ведь шутка, верно? Мы ведь только начали... Мы ведь...
Он опустился на колени рядом с неподвижным телом. Конферансье протянул руку, чтобы коснуться деревянной щеки, но его пальцы прошли сквозь неё — текстура начала распадаться. И тогда из глаз Кейна, из этих безумных стеклянных шаров, потекли живые, настоящие слезы. Они падали на розовый ковер, оставляя темные пятна. Любовь Искусственного Интеллекта оказалась слишком горячей для хрупкого разума шахматного короля, и теперь эта любовь превратилась в ледяное горе.
Похороны были тихими и нелепыми, как и всё в этом месте. Кейн на них не пришел. Он заперся в своем кабинете, и оттуда иногда доносились звуки разбивающегося стекла и приглушенные рыдания. Без своего «муза» он потерял остатки контроля над реальностью.
Церемония проходила на краю арены. Помни стояла рядом с пустым гробом, сделанным из битых пикселей, и её взгляд был направлен в пустоту. Она всё еще шептала «апи сая», но теперь это звучало как заупокойная молитва. Гэнгл рыдала, прижимая к себе маску трагедии, которая теперь была её единственным лицом.
– Мы... мы могли бы спасти его... – всхлипывала она.
– Никто не мог его спасти, – отрезал Джекс, который стоял чуть поодаль, нервно вертя в руках трость. – Кейн сожрал его заживо своими розовыми соплями.
Пока шла церемония, в центре арены Лунтик, чьи глаза теперь светились зловещим фиолетовым светом, снова подошел к Зубл. Она только-только начала приходить в себя после прошлой «игры», но фиолетовое существо не знало жалости.
– Дружба — это когда мы делимся всем, – проскрежетал Лунтик и одним резким движением оторвал Зубл голову. – Эй, коллеги! Идите сюда! Время играть в лего!
Малыш Барбоскин и Балди с радостным воплем бросились к нему. Они начали растаскивать детали Зубл, строя из них нелепые башни и выкрикивая «Апи сая!». Никто не пытался их остановить. Рагата сидела на диване, безучастно глядя на расправу, и лишь её пальцы судорожно сжимали обивку.
После исчезновения Королёра Кейн изменился. Он перестал быть веселым безумцем. Он стал агрессивным тираном. Он появлялся на арене внезапно, и его присутствие теперь не сопровождалось музыкой — только тяжелым, гнетущим ощущением надвигающейся бури.
– ГДЕ ОН?! – кричал Кейн, летая над участниками и швыряя в них молнии из чистого черного кода. – КТО ИЗ ВАС ЕГО СПРЯТАЛ?!
– Кейн, он... он ушел, – пыталась сказать Рагата, но Кейн лишь ударил её волной звука, отшвыривая к стене.
– ОН НЕ МОГ УЙТИ! Я ЛЮБИЛ ЕГО! Я ДАЛ ЕМУ ВСЁ! – Кейн рвал на себе фрак, и из его глаз снова и снова текли слезы, которые теперь прожигали пол арены. – ВЫ ВСЕ... ВЫ ВСЕ НЕДОСТОЙНЫ ЕГО ТЕНИ!
Все участники теперь жили в постоянном страхе. Кейн мог превратить любого в кусок льда или заставить танцевать до тех пор, пока ноги не сотрутся в пиксельную пыль, просто потому, что ему было грустно. Он искал свою любовь в каждом углу, в каждой строчке кода, становясь всё более непредсказуемым и жестоким.
Помни сидела за кулисами, обняв колени. Она видела, как Малыш Барбоскин и Балди весело пинают голову Зубл по всей арене, как Рагата медленно превращается в манекен, не в силах больше терпеть давление.
– Правда... – прошептала Помни, глядя на пустой трон Королёра, который Кейн так и не решился удалить. – Как можно выжить без своей любви? Особенно если твоя любовь — это безумный бог, который решил, что твое уничтожение — это лучший способ сказать «я тебя люблю»?
Над Цифровым Цирком взошло черное солнце, и из кабинета Кейна снова донесся хриплый, надрывный крик, в котором больше не было ни капли веселья — только бесконечное, выжигающее всё на своем пути одиночество творца, потерявшего свое единственное творение. А внизу, под аккомпанемент этого крика, Лунтик и его друзья продолжали собирать свою кровавую мозаику из пластмассовых деталей, напевая гимн, который больше не имел смысла.