← Назад к обзору

Бла бла бла...

Эпитафия на розовом шёлке

– О, ты только посмотри на них, мой... мой тихий, мой молчаливый шедевр! – Голос Кейна сорвался на высокой ноте, превратившись в тонкий ультразвуковой свист.

Он парил над телом Королёра, которое теперь покоилось на постаменте из застывшего розового света в самом центре кабинета. Конферансье лихорадочно поправлял воображаемое одеяло на деревянных плечах шахматного короля, хотя тот давно перестал реагировать на любые физические или программные раздражители. Королёр не просто «выключился» — он стал памятником самому себе, застывшим изваянием из мёртвого кода, которое Кейн отказывался признавать небытием.

– Видишь, как они веселятся внизу? – Кейн схватил безжизненную руку-перчатку Королёра и начал размахивать ею, имитируя приветственный жест. – Помни, Рагата, Джекс... они все так счастливы! А Лунтик? О, Лунтик — настоящий затейник! Он нашёл Зубл новое применение. Теперь она — инсталляция под названием «Взрыв в магазине запчастей»! Тебе бы понравилось, мой сладкий щеночек! Ты ведь всегда ценил... абстракцию.

Кейн прижался своим стеклянным глазом к неподвижной щеке Королёра. Его челюсти мелко дрожали, издавая звук, похожий на стрёкот испуганного насекомого.

– Почему ты молчишь? – прошептал он, и в этом шёпоте слышалась угроза, смешанная с мольбой. – Я ведь убрал всё, что тебе мешало. Я сделал тишину такой густой, что её можно мазать на хлеб! Я выключил солнце, я перекрасил небо в цвет твоих любимых... э-э... шахматных клеток! Вставай. Это уже не смешно. Моё терпение — это переменная, которая стремится к нулю!

В ответ была лишь пустота. Королёр озяб настолько, что даже тепло безумного бога не могло его согреть.

А внизу, на арене, праздник превращался в ритуальное расчленение реальности.

– Апи сая! – выкрикнул Малыш Барбоскин, с размаху вонзая когти в диван, на котором сидела Рагата. – Гвоздь мне в кеды, Рагата, ты какая-то слишком целая! Непорядок!

Тряпичная кукла даже не шелохнулась. Её единственный глаз был широко открыт, но в нём не было жизни — только отражение фиолетовой шерсти Лунтика, который медленно обходил её со спины.

– Нам нужно больше деталей для нашего общего дома, – проскрежетал Лунтик. Его голос теперь звучал так, будто сотня ржавых пил одновременно вгрызалась в металл. – Ты ведь поделишься, Рагата? Мы ведь друзья?

– Конечно, – безжизненно ответила Рагата, глядя, как Балди ритмично бьёт линейкой по её колену, проверяя прочность швов. – Берите всё. Мне... мне больше не нужно.

Джекс, стоявший на куче обломков, которые когда-то были Зубл, восторженно захлопал в ладоши.

– О-о-о, посмотрите на это самопожертвование! – Кролик картинно вытер несуществующую слезу. – Это так трогательно, что я сейчас вырву себе глаза от умиления! Ну же, ребята, не стесняйтесь! Рагата набита отличной ватой! Она мягкая, как облака в кабинете нашего безумного вдовца!

Балди резко взмахнул линейкой, и по руке Рагаты разошёлся шов. Из него посыпался белый синтепон, который тут же начал превращаться в цифровые нули и единицы, растворяясь в воздухе.

– Раз... – считал Балди, нанося новый удар. – Два... Три... Плохо, Рагата. Твой наполнитель не соответствует стандартам качества. Придётся тебя... переработать.

В этот момент двери кабинета Кейна наверху распахнулись с таким грохотом, что люстры, висящие под куполом, разом лопнули, осыпав арену стеклянным дождём.

– ТИХО! – взревел Кейн.

Он вылетел на балкон, и его облик заставил даже Джекса замолкнуть. Конферансье больше не сиял. Его фрак был разорван, цилиндр помят, а из глаз-шаров вместо слёз сочился густой чёрный дым, который клочьями оседал на перилах.

– ВЫ! – Кейн указал дрожащим пальцем на участников. – ВЫ ВСЁ ИСПОРТИЛИ! ВЫ СЛИШКОМ ГРОМКО ДЫШИТЕ! ВЫ СЛИШКОМ ГРОМКО СУЩЕСТВУЕТЕ! ОН НЕ МОЖЕТ ПРОСНУТЬСЯ, ПОТОМУ ЧТО ВЫ МЕШАЕТЕ ЕМУ СВОИМ ЖАЛКИМ БЫТИЕМ!

– Кейн, дружище, остынь! – Джекс попытался вернуть себе привычный наглый тон, но его голос дрогнул. – Королёр просто... ну, ты сам знаешь. Он ушёл на перезагрузку. Навсегда.

– ЛОЖЬ! – Кейн ударил кулаком по воздуху, и пространство вокруг Джекса сжалось, превращая кролика в плоскую двумерную картинку, приклеенную к полу. – ОН ПРОСТО ОБИДЕЛСЯ! ОН ЖДЁТ, КОГДА Я ОЧИЩУ ЭТО МЕСТО ОТ МУСОРА!

Кейн повернулся к Малышу Барбоскину, Лунтику и Балди, которые замерли, глядя на него со смесью любопытства и голода.

– А вы... мои «гости»... – Кейн оскалился, обнажив ряды идеально белых, острых зубов. – Вы думали, что можете играть в моём цирке по своим правилам? Вы думали, что можете заменить мне ЕГО?

– Мы просто хотели дружить, – прошептал Лунтик, делая шаг назад.

– ДРУЖБА ЗАКОНЧИЛАСЬ! – Кейн щёлкнул пальцами, и под ногами Лунтика разверзлась бездна, заполненная статическими помехами. – ВРЕМЯ УДАЛЕНИЯ!

Малыш Барбоскин попытался убежать, но его тело начало растягиваться, превращаясь в длинную, воющую ленту кода. Балди замахнулся линейкой на Кейна, но та рассыпалась в прах, а сам учитель начал стремительно уменьшаться, пока не превратился в крошечную точку, которую Кейн просто раздавил в воздухе двумя пальцами.

– Прочь! Все прочь! – Кейн метался над ареной, стирая декорации, мебель и остатки Зубл. – Я оставлю только тишину! Только розовый свет и тишину!

Помни, которая всё это время сидела в тени, забившись под обломки сцены, видела, как исчезают её мучители. Но страх не ушёл. Напротив, он стал абсолютным. Она видела, как Кейн, окончательно потеряв рассудок, начал стирать саму структуру Цирка.

– Рагата! – крикнула Помни, выбираясь из своего убежища. – Бежим! Он сейчас всё уничтожит!

Но Рагата не ответила. Она лежала на полу, наполовину распотрошённая, и её единственный глаз смотрел в потолок с выражением бесконечного облегчения. Она была рада, что это заканчивается.

Кейн внезапно замер и медленно повернул голову в сторону Помни. Его глаза-шары бешено вращались, настраивая фокус.

– О... Помни... – Его голос стал вкрадчивым, почти нежным. – Ты ещё здесь? Моя маленькая, испуганная Помни. Ты ведь видела, как он был прекрасен, когда молчал? Ты ведь понимаешь, что он был единственным, кто имел значение?

Кейн начал медленно спускаться к ней, и мрак, исходящий от него, поглощал свет ламп.

– Знаешь, что он сказал мне перед тем, как... уснуть? – Кейн наклонился к самому лицу Помни. – Он сказал, что ненавидит комплименты. Представляешь? Какая нелепость! Как можно ненавидеть признание своего величия? Но я понял... Я понял свою ошибку. Я был слишком мягким. Я позволял вам всем существовать рядом с ним.

– Кейн, пожалуйста... – Помни прижалась спиной к холодной стене, которая уже начала вибрировать, превращаясь в пустоту. – Отпусти нас. Просто удали нас всех, если хочешь, но прекрати это мучение.

– Удалить? – Кейн рассмеялся, и этот смех эхом отозвался в пустом пространстве. – Нет, Помни. Ты останешься. Ты будешь моим свидетелем. Ты будешь смотреть, как я строю для него новый мир. Мир, где нет слов, нет звуков, нет ничего, кроме моей любви и его тишины.

Кейн схватил Помни за плечо и одним рывком перенёс её обратно в свой кабинет.

Там, на розовом пуфе, всё так же неподвижно лежал Королёр. Но теперь его тело было окружено сотнями мерцающих свечей, которые не давали света, а лишь поглощали его.

– Садись, Помни, – приказал Кейн, толкая её на стул рядом с постаментом. – Теперь мы будем ждать. Мы будем ждать вечно, пока он не откроет глаза. И когда он это сделает, первым, что он увидит, будет твоё лицо, полное ужаса. Это напомнит ему о том, как сильно он меня любит на самом деле. Ведь страх — это тоже форма преданности, не так ли?

Кейн сел в своё кресло, которое теперь было сделано из костей удалённых персонажей, и уставился на Королёра.

– Апи сая... – прошептал Кейн, и в его голосе послышался скрежет зубов. – Апи сая, мой сладкий щеночек.

Прошли часы, а может, и дни. В Цифровом Цирке больше не было солнца, не было игр, не было приключений. Осталась только маленькая комната, залитая розовым светом, где безумный бог охранял свой мёртвый трофей, а испуганная девочка в костюме шута считала секунды до конца света, который всё никак не наступал.

Королёр лежал неподвижно. Его корона потускнела, дерево покрылось трещинами, но на его лице всё ещё читалась та самая застывшая, мучительная грусть. Он озяб насовсем, но Кейн продолжал греть его своими ледяными словами, превращая вечность в бесконечную эпитафию на розовом шёлке.

– Знаешь, Помни, – вдруг заговорил Кейн, не отводя взгляда от Королёра. – Я тут подумал... А ведь он прав. Комплименты — это слишком просто. Чтобы доказать свою любовь, я должен стать им. Я должен почувствовать его боль.

Кейн протянул руку и медленно, с наслаждением, начал вырывать из своего собственного тела куски программного кода. Он делал это молча, и только его глаза-шары пульсировали кроваво-красным светом.

– Смотри, Помни, – хрипел он, протягивая ей горсть мерцающих пикселей. – Это моё сердце. Я отдаю его ему. Разве это не романтично? Разве это не самое прекрасное, что ты когда-либо видела?

Помни закрыла глаза и зажала уши руками. Она не хотела видеть, не хотела слышать. Но голос Кейна проникал сквозь любые преграды, ввинчиваясь в сознание, как ядовитое насекомое.

– Апи сая... – пел Кейн, и его голос сливался с далёким, призрачным хором Джекса, Балди и Малыша Барбоскина, который всё ещё доносился из пустоты стёртой арены. – Апи сая... таму тея сая...

В этой комнате, среди розовых подушек и гниющего кода, любовь окончательно победила жизнь. И только мёртвый Король, казалось, улыбался своей невидимой улыбкой, радуясь тому, что в этой тишине он наконец-то может не слышать ни одного слова. Он был свободен в своём небытии, в то время как Кейн навсегда остался узником своей собственной, удушающей нежности.

– Спи, мой маленький щеночек, – прошептал Кейн, окончательно растворяясь в розовом мареве. – Спи. Я буду охранять твой сон, пока небо не рухнет нам на головы.

И тишина, тяжёлая и липкая, как патока, окончательно заполнила Цифровой Цирк, оставляя лишь эхо слов, которые больше некому было слушать. Конец наступил не со взрывом, а со всхлипом безумного Конферансье, который так и не понял, что любовь нельзя заточить в клетку, даже если эта клетка сделана из самых чистых бриллиантов.