← Назад к обзору

Бледно светлые розы

Призраки пепла и роз

Темнота была не черной, а густой и вязкой, как деготь. Эвелине казалось, что она тонет в ней, но вместо холода воды её кожу обжигало нестерпимое тепло. Ей было семь. Всего семь лет, а мир уже сузился до размеров холодного карцера, где пахло плесенью и застоявшимся страхом.

– Тише, Эви, не вертись. Если повязка сползет, рана снова откроется, – голос Перуэр звучал над самым ухом, ровный и сосредоточенный, как всегда.

Эвелина зашипела сквозь зубы, когда холодная влажная ткань коснулась её спины. Мать в тот день была особенно изобретательна: она не использовала розги, она использовала свою силу, оставляя на коже тонкие, как лезвие бритвы, ожоги. За то, что Эвелина спрятала порцию хлеба для младшего мальчика, которого лишили обеда.

– Зачем ты это сделала? – Клерви сидела напротив, её глаза блестели от непролитых слез. Она держала тусклую масляную лампу, стараясь, чтобы свет падал именно туда, где работала Перуэр. – Ты же знала, что она увидит. Она всегда видит.

– Пусть видит, – огрызнулась семилетняя Эвелина, вцепляясь пальцами в край старого матраса. – Она хочет, чтобы мы стали зверями. Чтобы мы грызли друг друга за корку. Я не буду.

– Твое упрямство тебя погубит, – Перуэр затянула узел чуть туже, чем требовалось, заставив сестру вскрикнуть. – В Доме Очага выживает не тот, кто добр, а тот, кто умеет ждать. Ты не умеешь ждать, Эвелина. Ты бросаешься на меч, даже если он еще в ножнах.

– Зато я чувствую, что я живая, – прошептала Эвелина, засыпая от изнеможения прямо под их руками. – Пока мне больно — я не инструмент. Я — это я.

Сон сменился другим. Ей снова семь, они сидят на чердаке. Клерви принесла украденный кусочек засахаренного апельсина, разделив его на три крошечные части. Перуэр смотрит в окно на луну, а Эвелина накручивает черную прядь на палец, слушая, как ветер воет в щелях крыши. Этот вкус сахара и пыли был самым прекрасным в её жизни.

«Я умерла», – подумала Эвелина, чувствуя, как образы сестер начинают таять, превращаясь в серый туман. «Наверное, это и есть конец. Просто бесконечный круг из боли и апельсиновых корок».

Но смерть не пахнет гарью.

Эвелина закашлялась. Горло обожгло так, словно она наглоталась битого стекла. Она попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в легкие ворвался едкий, тяжелый дым. Глаза открылись не сразу — веки слиплись от копоти и засохшей крови.

Первое, что она увидела, было небо. Оно было не черным и не звездным, а грязно-серым, затянутым пеленой дыма, сквозь которую пробивались первые бледные лучи рассвета.

Эвелина лежала на спине, придавленная тяжелой дубовой балкой. Ноги она почти не чувствовала, но резкая боль в правом плече подсказала, что она всё еще в мире живых. С трудом повернув голову, она увидела то, что осталось от главного зала Дома Очага.

Это было кладбище.

Величественные колонны рухнули, превратившись в бесформенные груды камня. Стены, хранившие сотни тайн и тысячи детских криков, вывернулись наизнанку. Повсюду, насколько хватало глаз, чернели скелеты мебели и обрывки гобеленов. И тела.

Эвелина зажмурилась, но образ остался перед глазами. Маленькие фигуры в обгоревших одеждах Фатуи. Те, кто не успел убежать. Те, кто задохнулся в дыму или был раздавлен рухнувшим сводом. Её план сработал слишком хорошо. Взрыв алхимических складов превратил Дом в крематорий.

– Перуэр... Клерви... – её голос был похож на шелест сухой листвы.

Она начала толкать балку. Боль была ослепляющей, розовые кресты в глазах вспыхнули ярким, болезненным светом. Она кричала, но из горла вырывался лишь хрип. Сантиметр за сантиметром она высвобождала ноги. Когда дерево наконец поддалось и откатилось в сторону, Эвелина рухнула лицом в пепел, хватая ртом воздух.

Она была одна.

Вокруг не было ни звука, кроме потрескивания догорающих балок и далекого крика птицы. Где Крукабена? Эвелина помнила ледяной взгляд Матери перед тем, как всё рухнуло. Она не могла просто исчезнуть. Такие существа, как Мать, не умирают так просто — они уходят в тень, чтобы вернуться еще более кошмарными.

Эвелина заставила себя встать. Колени дрожали, сапоги скользили по жирному слою сажи. Она побрела в сторону западного крыла, туда, где должен был быть её тайник.

Каждый шаг давался с трудом. Она проходила мимо того, что раньше было столовой, мимо тренировочной площадки. Она видела знакомый серебряный поднос, расплющенный камнем. Видела чью-то куклу, наполовину сгоревшую.

– Пожалуйста, пусть их здесь не будет, – шептала она, спотыкаясь о обломки. – Пожалуйста, пусть Перуэр была достаточно быстрой.

Она добралась до места, где стояла статуя льва. Статуи больше не было — только бесформенная глыба гранита. Гобелен сгорел дотла, обнажив нишу в стене.

Пусто.

Тайник был вскрыт. Припасов, которые она собирала годами, не было. Но что важнее — там не было тел. Ни Клерви, ни Перуэр.

Эвелина опустилась на колени, ощупывая пол. Её пальцы наткнулись на что-то холодное и острое. Осколок стекла от флакона с водой. И рядом — глубокая борозда на камне, словно кто-то с силой вонзил в него клинок. Почерк Перуэр. Она всегда оставляла такие следы, когда злилась или принимала решение.

– Они ушли, – Эвелина прижала руки к лицу, и из её глаз наконец брызнули слезы, прокладывая светлые дорожки на грязных щеках. – Они выбрались.

Надежда, хрупкая и острая, как осколок стекла, пронзила её сердце. Если они живы, если они сейчас где-то на пути к свободе, значит, всё это было не зря. Ожоги, предательство, разрушенный дом — всё имело цену.

Но оставаться здесь было нельзя. Фатуи наверняка уже выслали карательные отряды или чистильщиков из других подразделений. Дотторе не оставит без внимания уничтожение своего «материала».

Эвелина поднялась, вытирая лицо рукавом обгоревшего пиджака. Ей нужно было идти в сторону Кур-де-Фонтейна, но не по главным дорогам. Она знала тропы, которыми пользовались контрабандисты и те, кто не хотел быть замеченным жандармами.

Она вышла за пределы поместья через пролом в стене. Лес встретил её прохладой и запахом хвои, который казался после гари божественным благовонием. Эвелина шла, опираясь на палку, которую подобрала у края дороги. Каждый шорох заставлял её вздрагивать и хвататься за рукоять кинжала, чудом уцелевшего в сапоге.

Через несколько часов пути она вышла к небольшому ручью. Склонившись над водой, она впервые увидела свое отражение.

Из воды на неё смотрело чудовище. Волосы, когда-то серебристые, превратились в серую паклю, спутанную и грязную. Лицо было бледным, как у покойника, а розовые кресты в зрачках светились тусклым, лихорадочным светом. Она выглядела старше своих лет — в её взгляде больше не было детской дерзости, только холодная решимость выжившего.

– Ты не умрешь здесь, – сказала она своему отражению. – Ты найдешь их.

Она смыла грязь и кровь, насколько это было возможно. Вода была ледяной, она обжигала раны, но это помогало сохранять ясность ума. Эвелина достала из потайного кармана плаща кулон — серебряную луну. Он потемнел от огня, но всё еще был цел.

– Подарок Короля, – горько усмехнулась она, вспоминая, как Перуэр отдала ей его. – Ну что ж, сестра. Твой подарок сегодня спас мне жизнь.

Она шла весь день, обходя деревни стороной. В её голове пульсировала одна мысль: Фонтейн. Огромный город, где легко затеряться. Город, где Клерви всегда мечтала увидеть настоящий оперный театр. Если Перуэр увела её, она поведет её именно туда, в самое сердце цивилизации, где законы Дома Очага не имеют силы.

Но к вечеру силы начали покидать её. Лихорадка, вызванная ожогами и истощением, стала брать верх. Деревья начали двоиться, а земля под ногами казалась зыбкой, как болото.

– Еще немного... – шептала она, накручивая черную прядь на палец. Это движение стало её якорем, единственным, что связывало её с реальностью. – Еще пару миль.

Она вышла на склон холма, с которого открывался вид на залив. Вдалеке, в предрассветных сумерках, сияли огни Кур-де-Фонтейна. Город казался сказочным островом, плывущим в тумане.

Эвелина остановилась, глядя на это сияние. Где-то там, среди этих огней, сейчас могли быть они. Клерви, наверное, испугана, она плачет и спрашивает о ней. А Перуэр... Перуэр молчит, сжимая кулаки, и планирует их следующее движение. Она не верит в смерть Эвелины, но она слишком рассудительна, чтобы возвращаться в пылающий ад без плана.

«Живите», – подумала Эвелина, чувствуя, как сознание снова начинает ускользать. «Просто живите за нас троих».

Она не заметила, как на тропе появились тени. Несколько человек в темных плащах, двигавшихся бесшумно, как кошки. Они не были похожи на Фатуи — в их движениях было больше изящества и меньше муштры.

– Смотрите, здесь кто-то есть, – голос был мужским, спокойным и глубоким.

– Ребенок? Из того поместья, что горело ночью? – отозвался второй, женский. – Боги, она вся в ожогах.

Эвелина попыталась выхватить кинжал, но рука не послушалась. Она рухнула на траву, глядя, как к ней приближаются незнакомцы.

– Не трогайте... – прохрипела она. – Я сама...

– Тише, малышка, – женщина опустилась рядом с ней, и Эвелина почувствовала запах морской соли и дорогих духов. – Мы не из тех, кто причинит тебе боль. Ты знаешь, кто владел тем домом?

Эвелина посмотрела в глаза женщине. В её розовых зрачках на мгновение вспыхнула прежняя ярость.

– Там не было владельцев, – ответила она, теряя сознание. – Там была только смерть. И я её убила.

Последнее, что она почувствовала, — это теплые руки, подхватившие её. Это не были руки Перуэр, и это не была Клерви. Но это была надежда.

Она засыпала, зная, что Дом Очага остался позади. Он сгорел вместе с её детством, вместе с её страхами и вместе с Крукабеной. Впереди был Фонтейн, город правосудия. И Эвелина де Перуэр была готова представить этому городу свой счет.

Где-то на другом конце побережья, в маленькой рыбацкой хижине, Перуэр сидела у окна, глядя на море. Клерви спала на соломенном тюфяке, её дыхание было неровным.

Перуэр достала из кармана связку ключей, которую бросила ей сестра. Среди них был один, который не подходил ни к одной двери Дома. Это был ключ от шкатулки, которую Эвелина когда-то спрятала в лесу.

– Ты всегда была проблемным ребенком, Эви, – тихо сказала Перуэр, и в её черных глазах отразился свет далекого пожара. – Но ты — единственная из нас, кто по-настоящему понимал, что такое свобода.

Она сжала ключи так сильно, что острые края впились в ладонь.

– Если ты жива — найди меня. Если нет — я сделаю так, чтобы этот мир запомнил твое имя.

Над Фонтейном вставало солнце, окрашивая воды залива в цвет розового золота — точно такой же, как свет глаз младшей сестры, которую все считали погибшей в огне. Трагедия закончилась. Начиналась история.