← Назад к обзору

братья ким или несчастный чон

Ошибка в расчетах

***

Первая неделя была адом, вымоченным в шелках и кашемире.

Сокджин просыпался в кровати, что была больше его старой комнаты в родительском доме, и первой его мыслью было разнести все к чертям. Разорвать простыни из египетского хлопка, разбить о стену вазу с неизменно свежими белыми лилиями, вышвырнуть в панорамное окно поднос с завтраком, который каждое утро бесшумно появлялся на столике у кровати.

Но он не делал этого. Он был актером. А хороший актер, прежде чем начать действовать, изучает свою сцену и своего партнера.

Его тюрьма была безупречна. Гостевые апартаменты в пентхаусе Чон Чонгука занимали половину этажа. Спальня, гостиная, огромная ванная комната с джакузи и гардеробная, которую за три дня без его ведома наполнили одеждой его размера от лучших мировых брендов. Все было выполнено в холодных, серых и бежевых тонах. Стерильно. Безлично. Как номер в пятизвездочном отеле для очень важного призрака.

Его партнером по этой абсурдной пьесе был монстр.

Чон Чонгук. Джей. Человек, который семь лет назад был всего лишь влюбленным студентом с огнем в глазах, а теперь превратился в холодную статую с мертвой душой.

Каждый вечер, ровно в десять, он приходил. Неизменно в безупречном костюме, с бокалом виски в руке. Он не говорил ни слова. Просто входил, садился в кресло в углу комнаты и смотрел. Сокджин сначала кричал. Он выплескивал всю ярость, все оскорбления, которые только мог придумать. Он называл его психопатом, ничтожеством, ошибкой природы. Он требовал, умолял, угрожал.

Чонгук не реагировал. Он просто сидел и смотрел на него. И этот взгляд… это было самое страшное. В нем не было ни похоти, ни злорадства, ни даже ненависти. Это был взгляд ученого, изучающего редкий, непонятный экземпляр. Взгляд коллекционера, любующегося своим самым ценным приобретением. Взгляд фанатика, созерцающего божество. И от этого последнего по спине Сокджина каждый раз пробегал ледяной озноб.

Просидев так час, Чонгук молча вставал и уходил, запирая дверь снаружи.

И Сокджин оставался один. Разъяренный, униженный и до ужаса растерянный. Он не понимал. Он ожидал насилия, пыток, унижений, о которых тот шептал ему в первую ночь. Но вместо этого он получил молчаливое поклонение. И это было в тысячу раз хуже. Это выбивало почву из-под ног, ломало все его стратегии.

А еще у него было время думать. И больше всего он думал о своем брате.

Ох, Тэхён. Его милый, нежный, двуличный младший брат.

Сокджин любил его. Той сложной, обязательной любовью, которой старшие братья любят младших. Но он никогда его не любил *всем сердцем*. Он был единственным, кто видел его насквозь. Видел, как за ангельской внешностью и тихим голосом скрывается стальной эгоизм и мастерская способность манипулировать людьми, выставляя себя вечной жертвой.

Сколько раз Сокджину приходилось разгребать его проблемы? Сколько раз он прикрывал его перед родителями, когда Тэхён «случайно» забывал о важных семейных делах ради свидания? Сколько раз он выслушивал его слезливые жалобы на то, как мир несправедлив, когда на самом деле Тэхён сам был причиной своих бед?

Его отношения с Чонгуком были апогеем этого театра. Тэхён был очарован страстью и преданностью альфы, но в то же время тяготился его бедностью. Сокджин видел это. Видел, как брат с восторгом принимал дешевые, но милые подарки Чонгука, а потом вздыхал, глядя на фотографии своих друзей, отдыхающих на дорогих курортах.

А потом случился крах. И Тэхён, как всегда, выбрал самый простой путь, обставив все так, будто его принесли в жертву. Он бросил Чонгука с жестокостью, на которую способен только тот, кто хочет казаться мучеником. Да, шантаж со стороны семьи Ли был. Но Сокджин знал – даже без него Тэхён рано или поздно нашел бы причину уйти. Деньги всегда были для него важнее.

И вот теперь он, Сокджин, сидел здесь, расплачиваясь за очередную драму своего брата. Какая ирония. Он защитил его перед Чонгуком, наговорил ему о выстраданной любви, потому что таков был его долг – защищать семью. Но внутри он кипел от злости. Тэхён снова вышел сухим из воды, сбежал строить свое «маленькое счастье» с очередным сломленным мужчиной, которого можно было лепить под себя, оставив за собой руины. А он, Сокджин, оказался в самом центре этих руин, в руках главного пострадавшего.

***

Прошло две недели. Рутина стала привычной. Сокджин перестал кричать. Какой смысл сотрясать воздух? Он выбрал другую тактику. Холодное, презрительное молчание. Он сидел на диване с книгой в руках (Чонгук, видимо, приказал набить библиотеку классикой и современным театром) и делал вид, что его тюремщика не существует.

Чонгук тоже изменил тактику. Он все так же приходил ровно в десять, но теперь иногда заговаривал.

– Тебе удобно? – спросил он однажды, нарушив тишину.

Сокджин не ответил, перевернув страницу.

– Еда тебе нравится? Я могу приказать повару готовить что-то другое.

Молчание.

– Я видел по камерам, что ты не выходишь в гостиную. Там есть большой экран. Можешь смотреть любые фильмы.

Сокджин с шумом захлопнул книгу и поднял на него глаза.

– Чего ты хочешь, Чонгук? – ледяным тоном спросил он. – Хочешь, чтобы я поблагодарил тебя за комфортабельную клетку? Чтобы оценил качество золотых цепей?

Чонгук смотрел на него своим обычным, нечитаемым взглядом.

– Я хочу, чтобы ты был здесь.

– Зачем? – Сокджин встал, чувствуя, как внутри снова закипает ярость. – Твоя месть провалилась. Твой драгоценный Тэхён счастлив с другим. И ждет от него ребенка, если ты забыл. Я – твоя ошибка. Так исправь ее! Вышвырни меня отсюда!

– Нет, – просто ответил Чонгук.

– Почему?! – в голосе Сокджина зазвенели истерические нотки. – Что я тебе даю? Напоминание о том, какой ты жалкий неудачник?

Чонгук медленно встал с кресла и подошел к нему. Он остановился так близко, что Сокджин мог рассмотреть золотистые искорки в его темных глазах.

– Ты даешь мне покой, – тихо сказал он.

Сокджин опешил.

– Что?

– Когда я смотрю на тебя, мир замирает, – его голос был ровным, почти гипнотическим. – Весь этот шум, вся эта грязь, в которой я живу… все это исчезает. Остаешься только ты. Твой гнев. Твоя гордость. Твоя красота. Это… очищает.

Сокджин отшатнулся, как от удара. Это было безумие. Полное, абсолютное безумие. Он не просто был одержим. Он видел в нем какое-то извращенное спасение.

– Ты болен, – прошипел Сокджин.

– Возможно, – согласился Чонгук, и в уголке его губ промелькнула тень улыбки. – Но ты – мое лекарство.

В тот вечер, оставшись один, Сокджин впервые почувствовал не ярость, а страх. Настоящий, липкий страх. Ярость можно было побороть. С безумием бороться было невозможно.

***

Жизнь Чонгука за пределами этой комнаты не останавливалась. Он управлял своей подпольной империей с холодной эффективностью хирурга. Он встречался с людьми, чьи лица никогда не покажут по телевизору, заключал сделки, от которых зависели судьбы легальных корпораций, и отдавал приказы, после которых кто-то бесследно исчезал. Его мир был миром стали, крови и больших денег. Миром, в котором не было места чувствам.

Но каждый вечер, поднимаясь на лифте в свой пентхаус, он чувствовал, как сбрасывает с себя эту грязную шкуру. Он принимал душ, переодевался в домашнюю одежду и шел к ней. К своей единственной тайне. К своей единственной слабости.

Он не врал Сокджину. Глядя на него, он действительно обретал покой. Вся его семилетняя месть, вся ненависть к Тэхёну, которая была стержнем его существования, оказалась пустышкой. И когда этот стержень сломался, внутри образовалась черная дыра, готовая поглотить его самого.

А потом в этой дыре появился Сокджин.

Он был полной противоположностью Тэхёна. Тэхён был как тихая вода, в которой водятся черти. Мягкий, податливый, но лживый до самого своего нутра. Сокджин был огнем. Обжигающим, яростным, но честным в своей ненависти. Он не скрывал своих чувств, он выплескивал их в лицо Чонгуку с такой силой, что это почти ощущалось физически. И эта честность, эта несгибаемая гордость в человеке, который был полностью в его власти, завораживала.

Он начал изучать его. Не как тюремщик, а как одержимый поклонник. Он часами просматривал записи с камер, наблюдая, как Сокджин читает, как он ходит по комнате, как замирает у окна, глядя на город. Он заметил, что тот почти не ест сладкое, но выпивает по несколько чашек черного кофе в день. Что он ненавидит белые лилии, которые прислуга ставила в вазу (на следующий день их сменили на темно-красные розы). Что он всегда спит на левой стороне кровати.

Однажды ночью Чонгук сидел в своем кабинете, просматривая очередное досье, но мысли его были далеко. Он открыл ноутбук и вбил в поисковик: «Ким Сокджин, актер».

Информации было немного. Несколько упоминаний в статьях о студенческих спектаклях, пара фотографий плохого качества. Он был талантлив, это признавали все критики. Но после окончания университета он не пошел в театр. Он основал небольшую актерскую школу для детей из бедных семей, вложив в нее все свои сбережения. Школа просуществовала три года и закрылась из-за недостатка финансирования. Примерно в то же время, когда у семьи Ким начались серьезные финансовые проблемы.

Чонгук смотрел на фотографию, где молодой Сокджин, окруженный смеющимися детьми, сиял от счастья. Этот человек на фото и тот яростный, колючий омега, что сидел сейчас в его пентхаусе, казались двумя разными людьми. Что-то сломало его задолго до появления Чонгука.

Он вызвал Юнги.

– Найди мне все о его актерской школе. Кто ее закрыл, кто перекупил здание, кто был главным спонсором, который отказался от финансирования в последний момент.

Юнги удивленно поднял бровь, но промолчал. Он давно понял, что «гость» босса – это нечто большее, чем просто заложник.

– И еще, – добавил Чонгук, закрывая ноутбук. – Купи это здание. Мне все равно, сколько оно стоит.

***

Прошел месяц. Сокджин почти смирился со своей участью. Он понял, что Чонгук не причинит ему физического вреда и не отпустит его. Он оказался в патовой ситуации. Его гнев выгорел, оставив после себя лишь глухую, апатичную усталость.

В один из вечеров Чонгук пришел не один. За ним Юнги внес в комнату большой мольберт, холст и ящик с масляными красками.

– Что это? – безразлично спросил Сокджин.

– Я подумал, тебе может быть скучно, – просто ответил Чонгук. – В твоем досье в университете было написано, что ты увлекался живописью.

Сокджин посмотрел на него так, будто тот был насекомым.

– Ты рылся в моих личных делах?

– Я знаю о тебе все, Ким Сокджин.

Сокджин рассмеялся. Пустым, надтреснутым смехом.

– Правда? Ты ничего обо мне не знаешь. Ты видишь только то, что хочешь видеть. Красивую игрушку в клетке.

Он подошел к мольберту и провел пальцами по чистому холсту. Воспоминания, которые он так долго хоронил, нахлынули на него. Он действительно любил рисовать. Это был его способ сбежать от реальности. От вечно недовольного отца, от матери, которая видела в нем лишь выгодную партию для брака, от лицемерного младшего брата.

– Знаешь, что я нарисую первым? – он повернулся к Чонгуку, и в его глазах снова вспыхнул огонек. – Я нарисую твой портрет. Таким, какой ты есть. Пустое, жалкое ничтожество, сидящее на горе грязных денег. И повешу его здесь. Чтобы каждый день, просыпаясь, ты видел свое истинное лицо.

Чонгук не дрогнул.

– Рисуй, – тихо сказал он. – Я хочу это увидеть.

В ту ночь Сокджин впервые не мог уснуть. Он сидел перед холстом, но не мог заставить себя взять кисть. Слова, брошенные в лицо Чонгуку, были бравадой. На самом деле, он боялся. Боялся, что, начав рисовать, он выпустит на волю не только свою ненависть, но и свою боль. А это было слишком опасно.

На следующий вечер Чонгук снова пришел в десять. Он, как обычно, сел в кресло, но в руках у него был не бокал, а тонкая папка.

– Я думаю, это твое, – сказал он, протягивая ее Сокджину.

Сокджин с недоверием взял папку и открыл ее. Внутри лежали документы. Свидетельство о праве собственности на здание. То самое, где когда-то была его школа. Имя владельца – Ким Сокджин. А под ним – выписка с банковского счета, открытого на его имя, с суммой, от которой у него потемнело в глазах. Этого хватило бы, чтобы содержать школу следующие сто лет.

Он поднял на Чонгука ошеломленный взгляд.

– Что… что это?

– Считай это компенсацией за неудобства, – ровным тоном ответил Чонгук. – Тот спонсор, что кинул тебя, был мелкой сошкой семьи Ли. Они хотели прибрать к рукам землю под твоей школой. Я просто вернул тебе то, что у тебя отняли.

Сокджин смотрел то на документы, то на Чонгука, и не мог произнести ни слова. Его мозг отказывался это понимать. Монстр, похитивший его, только что вернул ему его мечту.

– Зачем? – наконец выдавил он.

Чонгук встал и подошел к окну, поворачиваясь к нему спиной.

– Я видел твою фотографию с детьми. Ты был счастлив. По-настояшему.

Он замолчал, и тишина в комнате стала оглушающей.

– Я… я отнял счастье у твоего брата, – голос Чонгука был глухим, и впервые Сокджин услышал в нем что-то, похожее на раскаяние. – Я разрушил тот хрупкий мир, который он построил. Я не могу это исправить. Но я могу вернуть тебе твое.

Сокджин медленно опустился на диван, сжимая в руках папку. Вся его оборона, вся его ненависть, которую он так тщательно выстраивал, рухнула в один миг. Он хотел ненавидеть этого человека. Ему было проще ненавидеть его. Но как ненавидеть того, кто только что заглянул в самую твою душу и исцелил ее самую старую рану?

– Это ничего не меняет, – прошептал он, скорее для себя, чем для Чонгука. – Я все еще твой пленник.

– Да, – не оборачиваясь, подтвердил Чонгук. – Это ничего не меняет.

Но все изменилось.

С этого дня их молчаливые вечера наполнились смыслом. Сокджин начал рисовать. Не портрет Чонгука, а город за окном. Огни, машины, жизнь, которая текла там, внизу, и которую он мог только наблюдать. Он рисовал часами, полностью погружаясь в процесс. А Чонгук сидел в своем кресле и смотрел. Не на картину. На него. На то, как сосредоточенно он морщит лоб, как закусывает губу, как его пальцы, изящные и длинные, сжимают кисть.

Иногда они разговаривали. Ни о чем важном. О книгах, о фильмах, о погоде. Сокджин больше не язвил. Он отвечал односложно, отстраненно, но без прежней ненависти. А Чонгук, казалось, был счастлив и этому.

Однажды вечером Сокджин стоял у мольберта, когда у Чонгука зазвонил телефон. Обычно он никогда не отвечал на звонки в этой комнате, но в этот раз, мельком взглянув на экран, он нахмурился и нажал на кнопку ответа.

– Да, Юнги.

Чонгук слушал, и его лицо становилось все более каменным. Сокджин делал вид, что поглощен работой, но сам превратился в слух.

– Где? … Я понял. Буду через двадцать минут. Ничего не предпринимать до моего приезда. И убери оттуда прессу.

Он сбросил вызов и резко поднялся.

– Мне нужно уехать.

– Проблемы в раю? – не удержался от сарказма Сокджин.

Чонгук на мгновение замер, глядя на него. В его глазах была тревога, которую Сокджин видел впервые.

– Не жди меня сегодня, – бросил он и быстро вышел из комнаты, на ходу отдавая приказы охране.

Сокджин остался один. Тревога Чонгука передалась и ему. Что-то случилось. Что-то серьезное. Он подошел к двери. Впервые за все это время она не была заперта на ключ. Чонгук в спешке забыл.

Сердце бешено заколотилось. Свобода. Вот она, в одном шаге. Он мог бы сейчас уйти. Спуститься на лифте, выйти на улицу и раствориться в ночном городе. Он был богат, у него была мечта, которую он мог осуществить. Ничто его больше не держало.

Он взялся за ручку двери.

И замер.

Куда он пойдет? К родителям, которые давно списали его со счетов? К Тэхёну, который был занят своей новой семьей и которому всегда было плевать на проблемы брата? У него никого не было.

Кроме этого монстра.

Монстра, который смотрел на него, как на божество. Который вернул ему его мечту. Который, уезжая на свою бандитскую разборку, впервые показал ему свое настоящее, встревоженное лицо.

Сокджин отпустил ручку и медленно вернулся в комнату. Он сел в кресло, в котором всегда сидел Чонгук. Оно все еще хранило его тепло. Он посмотрел на недописанную картину, на город за окном, на роскошную, пустую комнату.

И впервые за этот месяц он почувствовал себя не пленником. А хозяином, который ждет возвращения другого хозяина этого дома.

Он не знал, сколько просидел так. Час, два, три. Он задремал, уронив голову на подлокотник.

Он проснулся от того, что кто-то осторожно укрыл его плечи пледом. Он резко открыл глаза.

Чонгук стоял перед ним. Его костюм был в идеальном порядке, но Сокджин заметил несколько капель крови на манжете белоснежной рубашки и свежую царапину на скуле. А еще от него пахло не дорогим парфюмом, а озоном, порохом и опасностью.

– Ты вернулся, – хрипло сказал Сокджин.

– Я вернулся, – тихо ответил Чонгук. Он выглядел смертельно уставшим.

Он опустился на колени перед креслом и просто положил голову Сокджину на колени, закрыв глаза. Как уставший пес, вернувшийся к хозяину. Сокджин замер, не дыша. Его первой реакцией было оттолкнуть, вскочить, но он не мог. Что-то в этой беззащитной позе, в этой молчаливой капитуляции сильного и опасного человека, парализовало его.

Его рука сама собой потянулась и осторожно, почти невесомо, коснулась темных волос Чонгука. Они были мягкими, как шелк. Он медленно, неуверенно провел по ним пальцами.

Чонгук вздрогнул, но не поднял головы. Он лишь глубже уткнулся лицом в колени Сокджина, словно пытаясь спрятаться от всего мира.

И в этот момент, в этой тихой, залитой лунным светом комнате, Сокджин понял, что совершил самую большую ошибку в своей жизни.

Он мог уйти. Но он остался.

И теперь его клетка была заперта не на ключ. А на что-то гораздо более прочное и страшное. На странное, пугающее чувство, которому он пока не мог дать название. Он думал, что Чонгук был болен. Но, кажется, эта болезнь была заразна. И он только что подхватил ее.