← Назад к обзору

бвл

Странная нежность

***

День тянулся, как липкая патока. Лина работала на кухне, и монотонные, привычные движения были единственным, что удерживало ее на плаву в океане хаоса, бушевавшего внутри. Стук ножа о разделочную доску. Скрип деревянного пола под ногами. Шипение масла на огромной сковороде Фрайпана. Эти звуки были ее якорями. Она чистила картошку, скобля грязную кожуру с остервенением, словно пыталась содрать с себя воспоминания.

Но они не уходили.

Образ Минхо, склонившегося над ней этим утром, стоял перед глазами. Его тихий, хриплый голос, лишенный обычной язвительности. Его на удивление нежные пальцы. Поцелуй в лоб. И то, как он просто встал и ушел, превратившись обратно в дерзкого куратора бегунов, будто ничего не произошло. Будто это был всего лишь еще один утренний ритуал, как чистка зубов или проверка снаряжения.

Это было… странно. Это было хуже, чем вчерашняя грубость. Жестокость была понятна. Это была логика Глэйда: сильный берет то, что хочет. Но эта утренняя нежность? Она выбивала почву из-под ног, путала, сбивала с толку. Она была ядом, который проникал под кожу гораздо глубже, чем боль и унижение. Она заставляла ее тело помнить не только насилие, но и предательское, постыдное удовольствие.

Лина так сильно сжала нож, что костяшки пальцев побелели. Она ненавидела его. Ненавидела их всех. Но больше всего она ненавидела свое собственное тело, которое так легко предало ее.

– Эй, полегче с клубнем, он тебе ничего не сделал.

Голос Фрайпана, гулкий и добродушный, вырвал ее из оцепенения. Она моргнула и увидела, что почти разрезала картофелину пополам.

Фрайпан, или просто Фрай, был единственным во всем Глэйде, кто видел в ней человека, а не самку. Крупный, вечно чумазый и пахнущий жареным мясом, он был сердцем их маленького мира. Он кормил их, а значит, давал им жизнь. Для него Лина была просто еще одной парой рук. Полезной, быстрой, молчаливой. И, возможно, именно поэтому она могла находиться рядом с ним, не чувствуя постоянной угрозы. Он был ее единственным другом. Если в этом проклятом месте вообще могло быть такое понятие.

– Прости, – тихо сказала она, откладывая нож.

Фрайпан вытер руки о передник, оставляя на нем жирные пятна. Он внимательно посмотрел на нее своими маленькими, умными глазками.

– Ты сегодня какая-то… не такая. Всю ночь гриверы под окнами выли?

Она горько усмехнулась. Гриверы. Если бы все было так просто.

Наступило время обеда. Глэйдеры, потные, грязные и голодные, выстроились в очередь с мисками в руках. Гул голосов, смех, грубые шутки наполнили пространство. Лина, как обычно, не пошла к общим столам. Она осталась в своем углу на кухне, где привыкла есть, прислонившись спиной к теплой стене печи. Это было ее убежище.

Фрайпан закончил раздачу, грохнул половником о край котла и, взяв две миски с дымящимся рагу, подошел к ней. Одну он протянул Лине.

– Ты сегодня какая-то странная, – повторил он, садясь на перевернутый ящик напротив. – Что-то произошло?

Его прямота и искреннее беспокойство в голосе стали последней каплей. Плотина, которую она с таким трудом выстраивала все утро, рухнула. Она посмотрела на него, на его простое, честное лицо, и слова вырвались сами, тихие и страшные.

– Теперь я их…

Она не закончила. Не было нужды. Воздух между ними похолодел. Фрайпан перестал жевать. Он смотрел на нее долго, его взгляд скользнул по ее лицу, по шее, где под воротником рубашки наверняка прятались синяки, и в его глазах промелькнуло понимание. А потом – смирение. Это было смирение человека, который слишком давно живет в клетке и знает все ее неписаные законы.

Он тяжело вздохнул, отставил миску и сказал то, что должен был сказать глэйдер. Прагматично. Жестоко. И, возможно, по-своему честно.

– Ну… зато ты теперь всегда под защитой.

Лина опустила голову. Он был прав. Это была правда. Ужасная, уродливая, но правда. Цена была заплачена. Теперь она была помеченной собственностью. Вещью, принадлежащей лидерам. И никто, ни один шанк в Глэйде, больше не посмеет даже косо на нее посмотреть.

– Да, – прошептала она, глядя в свою нетронутую еду. – Что есть, то есть.

Они доели обед в молчании. Каждый думал о своем. Фрайпан – о том, как устроен этот мир. А Лина – о том, что от нее прежней не осталось ничего.

После обеда, когда она мыла котлы, скрипнула дверь. Лина напряглась, ее рука с мокрой тряпкой замерла. Она не обернулась, но по едва слышному, характерному шарканью одной ноги поняла, кто это.

Ньют.

Сердце ухнуло в пятки и забилось частым, испуганным голубем. Ньют. Второй после Алби. Рассудительный, спокойный, добрый Ньют. Тот, кто вчера смотрел на нее с пугающей решимостью. Тот, кто вынес ей приговор.

Он не сказал ни слова. Просто подошел сзади и взял ее за запястье. Его пальцы были длинными, прохладными и удивительно сильными. Хватка была не грубой, но абсолютно уверенной. Не оставляющей ни единого шанса на сопротивление. Он молча развернул ее и повел к выходу.

Лина шла за ним, как на привязи. Она не смотрела по сторонам, но чувствовала на себе взгляды. Любопытные, злорадные, испуганные. Все в Глэйде видели это. Все понимали, что это значит. Короли стаи забрали свою добычу. И сейчас один из них вел ее в свое логово.

Его хижина была небольшой и, на удивление, аккуратной. Почти чистой. На деревянном столе лежали аккуратно сложенные карты, какие-то инструменты. Пахло сухой травой и деревом. Это место было отражением своего хозяина – упорядоченное и спокойное на вид. Но Лина знала, что за этим фасадом скрывается та же безжалостная сила, что и в остальных.

Ньют отпустил ее руку и закрыл за ними дверь. Щелчок засова прозвучал как выстрел.

Лина замерла посреди комнаты, сжав кулаки. Она приготовилась. К крикам. К ударам. К той же животной грубости, что и прошлой ночью. Она напрягла все мышцы, превращаясь в камень, готовясь вытерпеть. Выжить.

Но Ньют не набросился на нее. Он просто стоял и смотрел. Его светлые волосы казались почти белыми в тусклом свете, а глаза… в них не было ни злости, ни похоти. Только усталость и какая-то глубокая, застарелая печаль. Он медленно снял с себя ремни, отбросил их в угол и, прихрамывая, подошел к кровати.

А потом сделал то, чего Лина не ожидала совершенно.

Он не толкнул ее на кровать. Он сел сам, а потом, без всякого предупреждения, просто лег, положив голову ей на бедра.

Лина опешила. Она застыла, боясь пошевелиться, боясь дышать. Его светлые волосы щекотали ее кожу сквозь грубую ткань штанов. Его тело, худощавое, но тяжелое, давило на ее ноги. Это было так… интимно. Так неправильно. Так непохоже на все, к чему она готовилась.

– Перестань меня бояться, – сказал он тихо, его голос был приглушен тканью ее одежды. – Я тебе ничего не сделал.

Ложь. Наглая, чудовищная ложь. Он был там. Он смотрел. Он отдал приказ. Он был таким же соучастником, как и остальные. Лина молчала, не находя слов. Гнев и страх боролись в ней, но она молчала.

Он приподнял голову и посмотрел на нее снизу вверх. Его лицо было совсем близко. Она могла разглядеть каждую веснушку на его носу, каждую светлую ресницу.

– Ну чего ты молчишь? – в его голосе проскользнула нотка обиды, почти детской. Он сел, оказавшись с ней на одном уровне. Его рука легла на ее колено, и она вздрогнула. – Хочешь… я сделаю тебе приятно?

Это был не вопрос. Это было утверждение. Еще один способ показать свою власть, но на этот раз – через ласку. Изощренная пытка, от которой не было спасения.

Она не ответила. А он и не ждал ответа.

Его движения были медленными, почти ленивыми. Он не срывал с нее одежду, как Галли. Он не расстегивал ее с деловитой поспешностью, как Минхо. Он действовал так, словно у них впереди была целая вечность. Его пальцы легко скользнули под край ее шорт, коснулись обнаженной кожи бедра. Лина затаила дыхание. Он медленно, сантиметр за сантиметром, стянул с нее шорты вместе с бельем, оставляя ее совершенно беззащитной перед ним.

Она ожидала, что он тут же ляжет на нее, войдет в нее. Но Ньют снова ее удивил. Он опустился на колени перед ней, развел ее ноги и склонил голову.

Лина ахнула, когда почувствовала его горячее дыхание на своей коже. Это было так неожиданно, так… шокирующе. Она попыталась инстинктивно сжать бедра, но его руки мягко, но настойчиво удержали их.

А потом она почувствовала прикосновение его языка.

Мир взорвался. Это было не похоже ни на что. Не грубый напор, не животная страсть. Его язык был нежным, но настойчивым. Он действовал с какой-то методичной, почти научной точностью. Он исследовал ее, изучал, словно она была одной из его карт Лабиринта. Он обводил ее складки, дразнил, заставляя тело трепетать. Он не торопился, наслаждаясь каждым ее вздохом, каждым тихим стоном, который она не могла сдержать.

Лина зажмурилась, вцепившись пальцами в грубое одеяло. В голове была буря. Это было унизительно. Она была вещью, игрушкой в его руках. Но, о боги, это было… приятно. Невыносимо приятно. Ее тело, уже разбуженное утром Минхо, отзывалось на эту ласку с отчаянной готовностью. Каждое движение его языка посылало разряды тока по ее нервам, заставляя кровь стучать в висках.

Он нашел ее клитор. Лина выгнулась, из горла вырвался сдавленный всхлип. Ньют издал тихий, удовлетворенный звук и сосредоточился на этой точке. Его язык стал более настойчивым, его губы всасывали, дразнили, сводили с ума. Он словно играл на ней, как на музыкальном инструменте, точно зная, на какие струны нажать, чтобы извлечь нужную мелодию.

Она теряла контроль. Она ненавидела его за это. Ненавидела себя за то, что позволяет этому случиться. Но она больше не могла сопротивляться. Волна поднималась изнутри, горячая, неумолимая. Она была на самом краю, балансировала на лезвии ножа между унижением и экстазом.

– Ньют… – прошептала она, сама не понимая, просит она его остановиться или, наоборот, продолжать.

Он услышал. Он приподнял голову, его губы были влажными, а глаза потемнели, в них плясали дьявольские огоньки.

– Что, Лина? – прошептал он. – Тебе нравится? Скажи, что тебе нравится.

Она молчала, мотая головой, но ее бедра сами подались ему навстречу, требуя продолжения. Ньют усмехнулся. Это была усмешка победителя. Он снова опустил голову, и на этот раз его движения стали быстрыми, яростными. Он доводил ее до исступления, не давая ни секунды передышки.

И она сломалась.

Оргазм обрушился на нее, как лавина. Он был ослепительным, оглушающим, всепоглощающим. Ее тело содрогнулось в конвульсиях, она закричала, зарываясь лицом в подушку. Она кончала долго, мучительно, волна за волной, пока от нее не осталось ничего, кроме дрожащей, обессиленной плоти.

Когда все закончилось, она лежала, не в силах пошевелиться. Ньют отстранился, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на нее. В его взгляде было торжество и… что-то еще. Какая-то странная нежность, которая пугала больше, чем любая жестокость.

Он избавился от своих штанов и навис над ней. Его худощавое тело казалось обманчиво легким. Он уперся руками по обе стороны от ее головы, заглядывая ей в глаза.

– Видишь? – прошептал он. – Я же сказал, что сделаю тебе приятно.

Он вошел в нее. Медленно, плавно, без единого резкого движения. Ее тело, все еще расслабленное и чувствительное после оргазма, приняло его без боли. Он был не таким большим, как Минхо или Галли, но он заполнял ее полностью. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть.

А потом начал двигаться.

И это снова было не похоже ни на что. Его ритм был глубоким, размеренным, почти медитативным. Он не вбивался в нее, он словно вкручивался, проникая не только в ее тело, но и в самую душу. Каждый его толчок был выверенным и точным. Он смотрел ей в глаза, не отрываясь, словно хотел видеть каждую эмоцию, каждую тень, пробегавшую по ее лицу.

И Лина смотрела в ответ. Она не могла отвести взгляд. Она тонула в его глазах, в этой смеси нежности и власти, заботы и обладания. Ее разум опустел. Остались только ощущения. Тепло его тела. Ритм, который он задавал. Чувство наполненности. И странное, пугающее спокойствие.

Она не знала, сколько это продолжалось. Время потеряло свой смысл. Она не чувствовала боли, только глубокое, тягучее удовольствие, которое медленно, но верно снова начинало закипать в крови. Он чувствовал это. Он чувствовал малейшее сокращение ее мышц, малейшее изменение в ее дыхании. Он ускорил темп, его движения стали более резкими, но не грубыми. Он вел ее, направлял, подталкивал к краю.

Его лоб покрылся испариной, светлые пряди волос прилипли к коже. Он наклонился и прошептал ей в самое ухо, его горячее дыхание обожгло кожу:

– Ты моя, Лина. Слышишь? Только моя.

Эти слова, эта фраза, которая должна была вызвать ужас, почему-то подействовала как спусковой крючок. Новая волна накрыла ее, не такая сокрушительная, как первая, но более глубокая, более осмысленная. Она тихо вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи, и в этот самый момент почувствовала, как он напрягся и с глухим стоном кончил в нее.

Он не вышел из нее сразу. Он обмяк, тяжело дыша, и всей своей тяжестью навалился на нее. Его лицо уткнулось ей в шею. Лина лежала под ним, совершенно опустошенная, но на этот раз в этой пустоте не было ужаса. Была только безмерная усталость.

Он приподнялся, но не для того, чтобы уйти. Он скатился с нее на бок, но не отпустил, а наоборот, притянул к себе, заключая в объятия. Его рука легла ей на талию, прижимая ее спину к своей груди.

А потом он начал покрывать ее шею, плечи, лопатки легкими, нежными поцелуями. Каждый поцелуй был как клеймо. Клеймо собственности. Клеймо нежности. Это было так неправильно. Так страшно. И так… уютно.

Лина не двигалась. Она лежала в его объятиях, чувствуя ровное биение его сердца у себя за спиной. Он был теплым. Он был сильным. И он был одним из ее мучителей.

– Спи, – прошептал он, его губы коснулись ее виска.

Он натянул на них обоих тонкое одеяло, укрывая от всего мира. Лина закрыла глаза. Тепло его тела окутывало ее, убаюкивало. Она была в ловушке. Она была в безопасности. Это были две стороны одной и той же монеты.

Впервые за все время пребывания в Глэйде она засыпала в чьих-то объятиях. И от осознания этого ей хотелось выть. Но вместо воя пришел сон. Тяжелый, вязкий, без сновидений. Сон в объятиях своего тюремщика.