← Назад к обзору

бвл

Под чужими взглядами

***

Лина проснулась от того, что кто-то настойчиво целовал ее в шею. Поцелуи были ленивыми, сонными, но собственническими. Она открыла глаза и увидела прямо перед собой растрепанную темную макушку Минхо. Он все еще был здесь. Его тяжелая рука лежала у нее на талии, прижимая ее к себе так, словно она была его личным плюшевым медведем. Воспоминания о прошлой ночи — о пьяной исповеди в картохранилище, о графике, о грубоватой, отчаянной страсти в ее собственной кровати — нахлынули мутной волной, заставив щеки вспыхнуть.

– Доброе утро, соня, – пробормотал Минхо, не отрываясь от ее шеи. Его голос был хриплым от сна и вчерашнего алкоголя. – Надеюсь, ты хорошо спала. Я вот – отлично.

Он приподнял голову и ухмыльнулся своей фирменной наглой ухмылкой, хотя в его глазах еще стоял похмельный туман. Он выглядел уязвимым и до смешного самодовольным одновременно.

– Мне на работу, – тихо сказала Лина, пытаясь высвободиться из его хватки.

– Полегче, рыжая, – он притянул ее обратно. – Работа подождет. Сначала – утренний ритуал.

Он перевернул ее на спину и навис сверху. Лина приготовилась, но он не стал ее домогаться. Вместо этого он просто поцеловал ее. Долго, глубоко, с языком, забирая ее сонное дыхание, утверждая свои права. Когда он наконец оторвался, она тяжело дышала.

– Вот теперь можно и на работу, – заявил он, скатываясь с нее. Он быстро оделся, натянул свою сбрую бегуна и, уже стоя у выхода, обернулся. – Идем. Провожу тебя на завтрак.

Сердце Лины ухнуло в пятки. Выйти вместе. Публично. Это было новое правило, которое она еще не успела осознать. Все увидят. Все поймут.

– Я… я сама дойду, – пролепетала она.

Ухмылка Минхо стала шире и опаснее.

– Нет. Ты пойдешь со мной. Привыкай, Лина. Теперь все по-другому.

Он не стал ждать. Он просто вышел, зная, что она пойдет за ним. И она пошла. Накинув свою старую куртку, как броню, она вышла из хижины и пошла следом за Минхо, чувствуя себя так, словно идет на эшафот.

И мир изменился.

Как только они вышли на центральную поляну, разговоры вокруг них стали стихать. Десятки глаз обратились в их сторону. Лина чувствовала эти взгляды на своей коже, как физические прикосновения. Любопытные, злорадные, завистливые, испуганные. Она вжала голову в плечи, глядя себе под ноги, желая провалиться сквозь землю. Минхо, наоборот, шел с гордо поднятой головой, его рука небрежно легла ей на поясницу, притягивая ближе. Это был недвусмысленный жест. Акт демонстрации. *Она моя. Не трогать.*

Глэйдеры расступались перед ними, как вода перед носом корабля, провожая их молчаливыми взглядами. Парень, который еще неделю назад пытался зажать ее в углу, теперь шарахнулся в сторону, боясь даже посмотреть в ее направлении. Это была та самая защита, о которой говорил Фрайпан. Холодная, унизительная, но абсолютная.

В столовой гул тоже стих, когда они вошли. Минхо провел ее не к дальним столам, а к центральному, тому, за которым обычно сидели лидеры. Он усадил ее на скамью, а сам сел рядом.

– Что будешь? – спросил он так буднично, будто они делали это каждое утро.

Лина молча покачала головой, не в силах поднять взгляд от столешницы. Тогда он сам встал, подошел к раздаче, где ошарашенный Фрайпан наложил ему две порции, и вернулся. Поставил одну миску перед ней.

– Ешь, – приказал он.

Она взяла ложку дрожащей рукой. В этот момент к столу подошли Ньют и Галли. Ньют выглядел как обычно — спокойным и рассудительным, лишь легкая тень под глазами выдавала вчерашнюю пьянку. Галли был мрачнее тучи. Они молча сели напротив.

– Хорошо спалось, Минхо? – с легкой иронией спросил Ньют, кивая на Лину.

– Лучше не бывает, – отозвался Минхо и, взяв со своей тарелки кусок жареного бекона, поднес его к губам Лины. – А ну-ка, открой ротик.

Лина замерла. Сделать это здесь, на глазах у всех… это было слишком. Она отрицательно мотнула головой.

– Лина, – в голосе Минхо прорезался металл. – Не заставляй меня повторять.

Она встретилась с ним взглядом. В его глазах была сталь. Она поняла, что это не просьба. Это еще одна проверка, еще одна демонстрация власти. Медленно, чувствуя, как краска заливает ее лицо до корней волос, она приоткрыла губы и взяла бекон с его пальцев. Минхо удовлетворенно хмыкнул, а Галли, сидевший напротив, сжал кулаки так, что побелели костяшки, и с шумом отодвинул свою тарелку.

Они завтракали в напряженном молчании. Лина не съела почти ничего. Она чувствовала себя экспонатом в музее. Трофеем. Когда Минхо закончил, он встал.

– Мне пора. Вечером вернусь, – сказал он, обращаясь скорее к Ньюту и Галли, чем к ней. Затем он наклонился и быстро, жестко поцеловал ее в губы, снова на глазах у всех. – Веди себя хорошо, рыжая.

И он ушел, оставив ее сидеть между мрачным Галли и загадочно улыбающимся Ньютом.

– Что ж, – нарушил тишину Ньют. – Похоже, сегодня у тебя свободный день. До вечера.

Он подмигнул ей, встал и, кивнув Галли, тоже ушел. Галли посидел еще минуту, буравя Лину тяжелым взглядом, потом поднялся и, не сказав ни слова, направился к стройке.

Лина осталась одна за столом посреди притихшей столовой. Как только лидеры ушли, вокруг снова поднялся гул. Теперь все шептались, открыто пялясь на нее. Она вскочила и почти бегом бросилась на кухню, в единственное безопасное место.

– Эй, ты как? – Фрайпан встретил ее у котлов. Его лицо было серьезным.

– Нормально, – выдавила она, хватаясь за тряпку, чтобы чем-то занять руки.

– Лина… – он понизил голос. – Это… теперь так всегда будет?

Она молча кивнула, оттирая котел с остервенением.

– Понятно, – тяжело вздохнул Фрайпан. – Ну… если что, ты знаешь, где меня найти.

Она знала. Но она также знала, что больше не может приходить к нему со своими проблемами. Ее связь с лидерами ставила невидимую стену даже между ней и ее единственным другом. Любая жалоба с ее стороны могла быть расценена как слабость, как подстрекательство. И кто знает, как они отреагируют. Возможно, решат, что Фрайпан на нее плохо влияет. Она не могла им рисковать. Она теперь была одна. Абсолютно одна, в центре всеобщего внимания.

День тянулся мучительно долго. Она работала на кухне, стараясь не выходить наружу. Но даже здесь она чувствовала себя под прицелом. Каждый, кто заходил за водой или добавкой, смотрел на нее по-новому. В их взглядах больше не было похоти или прямой угрозы. Теперь там было другое: страх, любопытство, затаенная враждебность. Она больше не была одной из них. Она была собственностью вожаков. А значит — кем-то вроде принцессы в башне из дерьма и палок. Неприкасаемой.

Она старалась не думать о вечере. Старалась не думать о словах Ньюта: «До вечера». График. Сегодня была его очередь. Ньют. Добрый, рассудительный Ньют, чья нежность пугала ее больше, чем грубость Галли или напор Минхо. Она вспомнила, как он довел ее до оргазма языком, как смотрел на нее с этим странным, печальным торжеством. Его власть была самой изощренной. Он хотел не просто ее тело. Он хотел ее душу.

Когда солнце начало клониться к закату и массивные стены Лабиринта с грохотом закрылись, отрезая Глэйд от ночных ужасов, сердце Лины заколотилось в предчувствии. Она закончила помогать Фрайпану с ужином и уже хотела незаметно шмыгнуть в свою хижину, чтобы отсрочить неизбежное, но не успела.

Дверь на кухню открылась, и на пороге появился Ньют. Он улыбался своей мягкой, обаятельной улыбкой.

– Пора, Лина, – сказал он так спокойно и ласково, будто звал ее на прогулку.

Фрайпан, стоявший рядом, замер с половником в руке. Лина почувствовала его напряженный взгляд. Она молча кивнула, вытерла руки о тряпку и пошла к выходу, не глядя на друга.

Ньют ждал ее снаружи. Он не взял ее за руку, не обнял за талию. Он просто пошел рядом, и она покорно поплелась за ним. Снова эти взгляды, снова этот шепот за спиной. Но сейчас было по-другому. Если утром с Минхо это была демонстрация грубой силы, то сейчас с Ньютом это походило на светский выход. Король ведет свою королеву в покои. И от этого осознания Лине стало еще хуже.

В его хижине, как всегда, царил идеальный порядок. Пахло сухими травами и деревом. Ньют закрыл за ними дверь, но не на засов. Он оставил ее незапертой, словно ему и в голову не приходило, что она может попытаться сбежать.

– Хочешь пить? – спросил он, указывая на кувшин с водой на столе.

Лина отрицательно мотнула головой. Она стояла посреди комнаты, сжав кулаки, ожидая, когда он перейдет к делу.

Но он не торопился. Он, прихрамывая, подошел к столу, долго рассматривал карты, что-то поправлял. Потом повернулся к ней.

– Тяжелый был день? – спросил он.

Она удивленно моргнула.

– Что?

– День, говорю, тяжелый был? Видел, все на тебя пялились. Неприятно, наверное.

Его сочувствие было похоже на яд. Она молчала.

– Привыкнешь, – мягко сказал он, делая шаг к ней. – Они просто завидуют. Потому что ты наша. А они — нет.

Он подошел совсем близко. Его рука легла ей на щеку, большой палец нежно погладил кожу под глазом.

– Ты выглядишь уставшей.

Лина вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась.

– Садись, – он подвел ее к кровати и усадил. Сам сел на стул напротив, так что их колени почти соприкасались. Он не сводил с нее своих светлых, пронзительных глаз. – Знаешь, о чем я думал сегодня?

Она молчала.

– Я думал о том, что мы все делаем неправильно. Галли берет силой, потому что не умеет по-другому. Минхо берет наглостью, потому что это его натура. Они оба ведут себя как животные, которые метят территорию. А ты… ты заслуживаешь большего.

Он говорил тихо, вкрадчиво, и его слова проникали под кожу, в самую душу. Он давал ей то, чего она так отчаянно хотела, — признание, что с ней поступают несправедливо. И в этом была его главная ловушка.

– Ты заслуживаешь нежности, Лина, – продолжал он, его рука скользнула с ее щеки на шею, пальцы начали перебирать ее рыжие кудри. – Ты заслуживаешь, чтобы о тебе заботились. Чтобы тебя… любили.

Слово «любили» прозвучало в тишине хижины как выстрел. Лина вскинула на него глаза, полные ужаса и недоверия.

Ньют усмехнулся своей печальной усмешкой.

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо с нами. Не из-за страха. А потому, что ты сама этого хочешь.

Он опустился на колени перед ней, оказываясь ниже ее. Он взял ее руки в свои. Его ладони были прохладными и сухими.

– Позволь мне показать тебе, как это может быть, – прошептал он, глядя на нее снизу вверх. – Позволь мне позаботиться о тебе.

Он не ждал ответа. Он начал медленно целовать ее руки. Костяшки пальцев, ладони, запястья, там, где бился пульс. Его поцелуи были легкими, как дыхание, но от них по телу Лины бежали мурашки. Это было так непохоже на то, что было раньше. Это была не прелюдия к сексу. Это было… поклонение. И это было в тысячу раз страшнее.

Он медленно, не разрывая зрительного контакта, начал расстегивать пуговицы на ее рубашке. Одну за другой. Затем он так же медленно стянул с нее шорты. Он не срывал одежду, он раздевал ее, как драгоценность, которую достают из шкатулки. Когда она осталась перед ним в одном белье, он не набросился на нее. Он просто смотрел. Смотрел с такой смесью восхищения и обладания, что Лине захотелось закрыться руками, но она не могла пошевелиться.

– Ты прекрасна, – выдохнул он.

Его руки легли ей на колени, и он начал медленно их раздвигать. Лина инстинктивно напряглась, но его взгляд, умоляющий и властный одновременно, заставил ее подчиниться. Он склонил голову и поцеловал ее во внутреннюю сторону бедра. Его губы были горячими, а язык оставил влажную дорожку на ее коже. Лина тихо ахнула.

Он не спешил. Он исследовал ее тело языком, как самую подробную карту Лабиринта. Он целовал ее бедра, живот, поднимаясь все выше. Когда его губы коснулись ее груди сквозь тонкую ткань бюстгальтера, она выгнулась. Он усмехнулся и, прикусив ткань, потянул ее вниз, освобождая одну грудь. Его язык обвел сосок, заставив его затвердеть, а потом он взял его в рот, посасывая нежно, но настойчиво.

Лина запрокинула голову, вцепившись пальцами в одеяло. Ее тело горело. Это было невыносимо. Он доводил ее до исступления, даже не прикасаясь к главному. Он пытал ее нежностью.

Наконец, он спустился ниже. Он стянул с нее последнюю деталь одежды и отбросил в сторону. Он снова опустился на колени и посмотрел на нее.

– Я хочу, чтобы ты кончила для меня, Лина, – прошептал он. – Хочу видеть это.

И он опустил голову.

Его язык был произведением искусства. Он не был грубым, как у Галли, или расчетливым, как у Минхо. Он был… вдохновенным. Он дразнил, ласкал, входил глубоко, отступал, менял ритм. Он играл на ее нервах, как на струнах арфы. Лина металась по кровати, стонала, умоляла, сама не зная о чем. Она теряла контроль, и в этот раз это было не от боли или унижения, а от чистого, незамутненного, всепоглощающего удовольствия.

– Ньют… пожалуйста… – всхлипнула она, когда почувствовала приближение оргазма.

– Что, моя хорошая? – прошептал он, на мгновение отрываясь от нее. Его глаза горели дьявольским огнем. – Тебе нравится? Скажи, что тебе нравится. Скажи, что ты хочешь этого.

– Я… хочу… – выдохнула она, и это признание стало последней каплей.

Он снова накрыл ее рот своим, и в этот раз его язык стал быстрым, яростным, доводя ее до пика. Оргазм обрушился на нее, как лавина. Он был ослепительным, долгим, сотрясающим все тело. Она кричала, зарываясь лицом в подушку, пока ее тело содрогалось в сладких конвульсиях.

Когда все закончилось, она лежала, обессиленная и опустошенная. Ньют дал ей несколько секунд, чтобы прийти в себя, а потом избавился от своей одежды и лег рядом. Он не вошел в нее сразу. Он просто обнял ее, прижимая к своему худощавому, но сильному телу.

– Видишь? – прошептал он ей на ухо. – Тебе может быть хорошо. По-настоящему хорошо.

Он целовал ее лицо, шею, плечи, и только потом, когда она немного расслабилась в его объятиях, он перевернул ее на спину, развел ей ноги и медленно, почти благоговейно, вошел в нее. Ее тело, размякшее и чувствительное после оргазма, приняло его без малейшего дискомфорта.

Он начал двигаться. Его ритм был медленным, глубоким, почти медитативным. Он не трахал ее, он занимался с ней любовью. И это было самое страшное. Каждый его толчок был наполнен нежностью и собственничеством. Он смотрел ей в глаза, не отрываясь, и в его взгляде она видела не похоть, а что-то гораздо более глубокое и пугающее. Одержимость.

Он доводил ее медленно, но верно. Он чувствовал малейшее сокращение ее мышц и тут же менял угол или глубину, усиливая удовольствие. Он довел ее до второго оргазма, не ускоряя темпа, просто продолжая свои глубокие, размеренные движения, пока она снова не взорвалась под ним тихим, протяжным стоном. И только тогда, чувствуя ее конвульсии, он позволил себе кончить, с глухим рыком изливаясь в нее.

Он не рухнул на нее, как Минхо. Он осторожно вышел и лег рядом, снова заключая ее в объятия. Он притянул ее спиной к своей груди, укрыл их обоих одеялом и поцеловал в макушку.

– Спи, – прошептал он. – Теперь ты в безопасности.

Лина лежала в его объятиях, и ее трясло. Не от холода. От осознания. Галли давал ей чувство грубой, животной защищенности. Минхо — пьянящее ощущение желанности и страсти. Но Ньют… Ньют давал ей иллюзию любви. И эта иллюзия была самой прочной клеткой из всех. Он не просто владел ее телом. Он целенаправленно и методично забирал ее волю, ее душу.

Она закрыла глаза, чувствуя, как его ровное дыхание убаюкивает ее. Она была в ловушке. Но стены этой ловушки были выстланы нежностью. И засыпая, Лина с ужасом поняла, что, возможно, она никогда не захочет из нее выбраться. Таковы были новые правила. И она училась играть по ним слишком хорошо.