← Назад к обзору

Что то новое

Гроза в сердце и сахарная вата

Утро четверга началось не с кофе и даже не с привычного стука Джекса в дверь. Оно началось с липкого чувства тревоги, которое обычно предвещает бурю. Помни проснулась от звука дождя, барабанящего по стеклу, и обнаружила, что проспала.

В школе всё пошло наперекосяк. Первый урок — математика, которую Помни обожала, — превратился в пытку. Джекс, сидевший за соседней партой, был непривычно шумным. Он постоянно перешептывался с кем-то сзади, крутил в руках ручку, которая то и дело падала со звонким стуком, и, кажется, совершенно не замечал, как сильно это мешает Помни сосредоточиться на сложной контрольной.

– Джекс, пожалуйста, потише, – шепнула она, не отрываясь от тетради.

– Да ладно тебе, Пом-Пом, это же просто цифры, – отмахнулся он, продолжая раскачиваться на стуле. – Твой мозг и так всё решит, ты же у нас гений.

– Я пытаюсь сосредоточиться, – её голос стал на тон холоднее.

– Ой, простите, Ваше Величество Тишина, – съязвил он, но на этот раз в его голосе не было привычной доброты.

На перемене ссора вспыхнула с новой силой. Помни стояла у окна, рассматривая серые капли на стекле, когда Джекс подошел к ней, ведя за собой компанию парней. Он явно пытался снова «вписаться» в коллектив, используя свой старый метод — показную крутость.

– Эй, Помни, дай списать историю? – громко спросил он, подмигивая приятелям. – А то я вчера был слишком занят... ну, ты знаешь, лепкой всяких глупостей.

Парни заржали, а Помни почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Ей стало обидно, что он назвал их общий вечер «глупостью» только ради того, чтобы не казаться слабым перед друзьями.

– У меня нет тетради, – отрезала она, не оборачиваясь.

– Как это нет? Ты же всегда всё записываешь, – Джекс подошел ближе и попытался вытянуть тетрадь из её сумки, которая висела на плече.

– Не трогай мои вещи! – Помни резко развернулась, и её черные волосы хлестнули его по руке. – Ты снова ведешь себя как задира. Тебе так важно их мнение? Тебе важно, чтобы они думали, что ты всё тот же грубиян?

– Да брось, я просто пошутил! Чего ты такая заведенная? – Джекс нахмурился, чувствуя, как на него смотрят десятки глаз. – Не делай из мухи слона при всех.

– Это для тебя шутка, а для меня — неуважение, – её голос дрожал от сдерживаемого гнева. – Если тебе так хочется быть с ними, иди. Но не смей использовать меня для своего самоутверждения.

Она развернулась и быстро пошла прочь по коридору. Рагата, видевшая эту сцену, попыталась остановить её, но Помни лишь покачала головой и скрылась в женском туалете.

Джекс остался стоять посреди коридора. Его друзья продолжали подшучивать, но он их уже не слышал. Внутри него боролись два чувства: привычная гордость, кричащая, что он не должен извиняться перед девчонкой, и новое, щемящее чувство потери.

Весь оставшийся день они не разговаривали. На уроках Помни пересела к Рагате, а Джекс демонстративно громко смеялся в другом конце класса. Однако каждый раз, когда он думал, что она не видит, он бросал на её поникшие плечи тоскливый взгляд.

Вечер в общежитии обещал быть тяжелым. Помни сидела в своей комнате, уставившись в учебник, но строчки расплывались перед глазами. Она злилась на него. Злилась за то, что он так легко предал их хрупкое доверие ради одобрения кучки идиотов.

В дверь постучали. Не тихо и осторожно, как обычно, а как-то нетерпеливо.

– Уходи, Джекс, – крикнула она, даже не глядя на дверь. – Я делаю уроки. И у меня нет тетради по истории для тебя.

– Помни, открой, – раздался его голос из-за двери. Теперь в нем не было ни капли той утренней бравады. – Пожалуйста.

– Нет. Иди к Биллу и Теду, они оценят твой юмор.

За дверью воцарилась тишина. Помни уже подумала, что он ушел, и почувствовала странный укол разочарования, но тут снизу, под дверью, просунулся клочок бумаги. Потом еще один. И еще.

Она встала и подняла их. На первом было коряво нарисовано грустное лицо с огромными глазами. На втором — надпись: «Я идиот. Признаю по всем пунктам». На третьем — изображение маленькой лилии, той самой, которую он когда-то порвал в её альбоме.

Помни вздохнула и открыла замок. Джекс стоял в коридоре, прислонившись лбом к косяку. В руках он держал пакет с сахарной ватой — огромным розовым облаком, которое выглядело совершенно нелепо в руках парня в спортивном костюме.

– Где ты это взял? – спросила она, стараясь сохранить суровое выражение лица. – На улице ливень.

– Сбегал в торговый центр через три квартала, – он поднял на неё глаза, и она увидела, что его волосы и кофта насквозь промокли. – Помни, я... я правда придурок. Я испугался.

– Чего ты испугался? – она отступила назад, пропуская его в комнату.

– Того, как сильно ты мне дорога, – он зашел внутрь и поставил пакет с ватой на стол. – В школе, когда все смотрят... мне кажется, что если я покажу, какой я на самом деле рядом с тобой, они найдут мой «выключатель». Найдут способ сделать мне больно через тебя. И я решил сыграть старую роль. Это было глупо. И подло.

Помни молчала, глядя, как капли воды стекают с его челки на пол. Она подошла к шкафу, достала сухое полотенце и бросила ему.

– Ты промокнешь и заболеешь. И кто тогда будет защищать меня от Билла?

Джекс поймал полотенце и криво усмехнулся.

– Значит, ты не прогонишь меня?

– Сахарная вата — это хороший ход, – она подошла к столу и отщипнула кусочек розового лакомства. – Но это не отменяет того, что ты вел себя как последний задира.

– Я знаю, – он начал вытирать волосы, глядя на неё через пушистую ткань полотенца. – Помни... я весь день места себе не находил. Знаешь, я так сильно соскучился по своей Пом-Пом, что даже на химии чуть не ответил правильно, лишь бы ты на меня посмотрела.

Помни почувствовала, как обида окончательно тает, сменяясь теплом.

– Ты назвал меня «своей Пом-Пом»? – она приподняла бровь, пытаясь скрыть улыбку.

– А чья же ты еще? – Джекс бросил полотенце на стул и сделал шаг к ней. – Слушай, я серьезно. Без твоих тихих комментариев, без того, как ты поправляешь волосы, когда нервничаешь... этот день был просто бесконечной серой дырой. Я так привык, что ты рядом, что когда ты пересела к Рагате, мне показалось, что из комнаты откачали кислород.

– Тебе полезно иногда подышать углекислым газом, – мягко сказала она. – Чтобы ценить чистый воздух.

– Оценил. Клянусь, оценил на всю жизнь вперед, – он осторожно взял её за руки. Его ладони были холодными от дождя, но хватка — уверенной и нежной. – Прости меня. Я больше никогда не буду стыдиться того, что ты — самое лучшее, что случилось со мной в этой дыре.

Помни посмотрела на их руки, затем на его лицо. Весь его вид — мокрый, взъерошенный, с этой нелепой розовой ватой за спиной — говорил о его искренности больше, чем любые слова.

– Ладно, – прошептала она. – Мир. Но если ты еще раз назовешь наши посиделки «глупостью» при своих друзьях...

– То я сам съем весь свой запас керамической глины, – закончил он за неё. – Обещаю.

Они сели на ковер, прямо как в прошлый раз. Джекс потихоньку сох, а сахарная вата медленно таяла, как и остатки их ссоры.

– Знаешь, – сказал Джекс, отправляя в рот огромный кусок розового облака, – я ведь правда соскучился. Даже по тому, как ты молчишь. У тебя такое... выразительное молчание. В нем больше смысла, чем во всех криках Билла.

– А я соскучилась по твоим глупым шуткам, – призналась Помни, прислонившись плечом к его руке. – Но только по тем, которые не обидные.

– Значит, завтра я буду шутить исключительно про учителей и погоду, – торжественно пообещал он. – Помни?

– М-м?

– Ты ведь пойдешь со мной на фестиваль в субботу? Несмотря на то, что я сегодня был идиотом?

Помни улыбнулась и посмотрела на него снизу вверх.

– Пойду. Но при одном условии.

– Каком? – он напрягся.

– Ты наденешь ту кофту, которую я тебе посоветовала. Ту, синюю. Она тебе идет гораздо больше, чем эти растянутые спортивки.

Джекс картинно вздохнул, закатив глаза.

– Ты хочешь лишить меня моей брони! Ну ладно, ради тебя я готов даже на синюю кофту. Но только если ты позволишь мне нести твою сумку весь вечер.

– Договорились.

Они просидели так еще долго. Дождь за окном сменился тихим шелестом листвы, а в комнате было тепло и спокойно. Джекс рассказывал какие-то небылицы из своего детства, а Помни слушала, иногда вставляя короткие, но меткие замечания, от которых он заливался смехом.

В какой-то момент Джекс замолчал и просто посмотрел на неё.

– Что? – спросила она, коснувшись своей щеки. – У меня лицо в сахаре?

– Нет, – он покачал головой. – Просто... я только сейчас понял, как мне повезло, что ты перевелась именно в нашу школу.

– А мне казалось, ты в первый день думал иначе, – подмигнула она.

– В первый день я был слепым, – он осторожно коснулся её щеки кончиками пальцев. – А теперь я вижу. И мне очень нравится то, что я вижу.

Помни почувствовала, как сердце пропустило удар. Она поняла, что эта ссора, какой бы болезненной она ни была утром, только укрепила их связь. Они научились не только смеяться вместе, но и прощать, признавать ошибки и защищать то, что им дорого.

– Иди уже спать, «керамист», – тихо сказала она, когда часы на стене показали полночь. – Завтра контрольная по химии, а ты еще не повторил валентность.

– О нет, только не валентность! – Джекс картинно схватился за голову, поднимаясь с пола. – Помни, ты безжалостна.

– Я просто забочусь о твоем будущем, – она проводила его до двери.

Уже на пороге он обернулся и быстро, порывисто обнял её. От него пахло дождем и немного — той самой сахарной ватой.

– Спокойной ночи, Пом-Пом.

– Спокойной ночи, Джекс.

Когда дверь закрылась, Помни еще долго стояла, прижавшись спиной к дереву и улыбаясь пустоте. Она знала, что завтра в школе снова будут шепотки, снова будут взгляды Билла и Теда, но ей было всё равно. Потому что в этом шумном, иногда жестоком мире у неё был свой человек — парень в синей кофте, который ради неё готов был бежать под ливнем за розовым облаком сахара.

А Джекс, возвращаясь в свою комнату, насвистывал какую-то мелодию. Он знал, что завтра он не будет играть роль задиры. Он будет просто Джексом — парнем, который нашел свою тихую гавань в самой молчаливой девушке школы. И это было гораздо круче, чем любая иерархия.

Субботний фестиваль обещал быть волшебным. И теперь Помни точно знала: какие бы тучи ни собирались над ними, они всегда смогут найти путь друг к другу. Ведь когда ты по-настоящему скучаешь по кому-то, никакая гордость не сможет удержать тебя от того, чтобы просто прийти и сказать: «Прости».