Диана
Стеклянный лабиринт послушания
Пробуждение было тяжелым. Голова казалась набитой ватой, а места уколов ныли тупой, пульсирующей болью, которая при каждом движении простреливала в поясницу и плечо. Диана открыла глаза и обнаружила, что лежит в своей комнате. Отца рядом уже не было, лишь примятая подушка напоминала о том, что ночью он был здесь.
Девочка медленно села на кровати. В комнате царила стерильная чистота — Анна Алихановна не терпела беспорядка. На прикроватной тумбочке стоял стакан воды и таблетка витамина. Диана с ненавистью посмотрела на лекарство. Вся её жизнь состояла из этих маленьких белых кружочков, горьких сиропов и болезненных игл.
Она спустилась вниз, стараясь не опираться на правую ногу. В гостиной у камина сидели родители. Они о чем-то негромко переговаривались, но замолчали, как только Диана вошла.
– Проснулась? – Анна окинула дочь профессиональным взглядом врача. – Температуру мерила?
– Нет, мам... – Диана подошла ближе, чувствуя себя неуютно под их пристальным вниманием.
– Иди сюда, – позвал Ибрагим, указывая на место рядом с собой.
Девочка послушно подошла. Отец выглядел спокойным, в его руках не было ни ремня, ни палки, но Диана всё равно невольно втянула голову в плечи.
– Диан, мы с мамой решили, что вчерашнее было необходимо, – начал он, глядя ей прямо в глаза. – Ты должна понимать, что мы делаем это не потому, что нам нравится причинять тебе боль. Ты — наше будущее. Ты должна быть крепкой.
– Но мне было очень страшно, пап, – прошептала Диана, и слезы снова подступили к глазам. – И больно. Вы обещали телефон, но...
– Телефон — это привилегия, которую нужно заслужить не только оценками, но и поведением, – перебила её Анна. – Твоя истерика в больнице была недопустимой. Ты вела себя как дикарка, позоря нас перед врачами.
– Но я же не могла... там мальчик так кричал... – начала оправдываться Диана.
– Довольно, – Ибрагим поднял руку, пресекая спор. – Мы не будем это обсуждать. Сегодня у тебя выходной от тренировок из-за уколов, но это не значит, что ты будешь бездельничать. Прочитаешь три главы по биологии и перескажешь маме. А сейчас — завтрак.
Диана побрела на кухню. Там, за столом, уже сидела Мадина. Старшая сестра лениво ковыряла салат, не отрываясь от экрана своего новенького смартфона. На ней был открытый топик, обнажающий безупречную кожу, и короткая юбка. Диана с горечью посмотрела на свои широкие штаны и закрытую до подбородка футболку.
– О, пришла наша страдалица, – усмехнулась Мадина, даже не подняв глаз. – Как попа? Еще горит?
– Оставь её, Мадина, – холодно бросила вошедшая Анна. – Занимайся своим завтраком.
– Да ладно, мам, я же просто спросила. Она вчера так орала, что я думала, у неё там ногу отрезают без наркоза.
Диана промолчала. Она привыкла к язвительности сестры. Мадина была для родителей «витриной» — красивой, модной, пусть и не очень умной. А Диана была их «проектом», черновиком, который они пытались переписать начисто, не считаясь с тем, что бумага уже рвется от слишком сильного нажима карандаша.
После завтрака, который прошел в гнетущей тишине, Диана ушла к себе. Биология не лезла в голову. Каждая строчка о строении клетки казалась бессмысленным набором слов. Она взяла свою машинку и начала катать её по подоконнику. За окном шел мелкий осенний дождь. Дети из соседнего дома, которых отец всегда ставил ей в антипример, прыгали по лужам. Они смеялись, толкали друг друга, и у них не было в глазах того вечного, застывшего страха, который стал для Дианы второй кожей.
В дверь постучали. Это был Ибрагим. Он вошел и сел на стул напротив неё.
– Диана, я видел, как ты смотрела на телефон Мадины, – сказал он, сцепив пальцы в замок.
– Я просто... мне скучно, пап.
– Скука — это удел слабых умов, – отрезал он. – Но я обещал тебе награду за то, что ты всё-таки прошла обследование. Держи.
Он протянул ей телефон. Диана не поверила своим глазам. Её пальцы дрожали, когда она брала аппарат.
– Ровно час, – предупредил отец. – Я поставлю таймер. И помни: если я увижу там что-то неподобающее, ты забудешь о гаджетах до конца года. И наказание за обман будет суровым.
– Спасибо, папа! – Диана едва не бросилась ему на шею, но вовремя остановилась, встретив его холодный, предостерегающий взгляд.
Этот час пролетел как одна минута. Она жадно листала ленты, смотрела короткие видео о животных, удивляясь тому, как много всего происходит в мире, о чем она даже не догадывалась. Но радость была омрачена постоянным ожиданием того, что дверь распахнется и сказка закончится.
Когда таймер пропищал, Ибрагим вошел в комнату секунда в секунду. Он забрал телефон, не сказав ни слова, и вышел. Диана снова осталась в пустоте.
К вечеру действие успокоительных окончательно прошло, и на смену вялости пришла острая тоска. Она спустилась вниз, надеясь найти хоть каплю тепла. Родители сидели у камина, Анна читала медицинский журнал, Ибрагим изучал бумаги.
– Можно мне посидеть с вами? – тихо спросила Диана.
– Садись, – разрешил отец, не поднимая головы.
Диана устроилась на ковре у их ног. Она достала машинку и начала тихонько возить её по ворсу. Ей хотелось, чтобы её заметили. Чтобы мама погладила по голове, как вчера в кабинете, или чтобы папа просто улыбнулся ей, не требуя при этом знания таблицы умножения.
– Опять эта машинка, – Анна отложила журнал. – Диана, тебе одиннадцать лет. Тебе не кажется, что пора играть в более... девичьи игры? Или лучше вообще заняться чем-то полезным.
– Мне нравится эта машинка, мам. Она быстрая. Она может уехать куда угодно.
– Уехать куда угодно можно только с хорошим образованием и капиталом, – подал голос Ибрагим. – А игрушки — это пыль. Диана, почему ты отвернулась от нас?
– Я просто играю, – прошептала девочка, чувствуя, как внутри снова закипает обида.
– Подойди ко мне, – приказал отец.
Диана встала и подошла. Ибрагим внимательно посмотрел на неё.
– Почему у тебя глаза на мокром месте? Мы же договорились: вчерашнее забыто. Ты получила свой телефон. Что опять не так?
– Мне одиноко, папа, – вдруг выпалила она, и голос её сорвался. – Вы всё время требуете, бьете, лечите... А я просто хочу, чтобы мы просто... погуляли. Или в кино сходили. Как все.
Ибрагим и Анна переглянулись. В их глазах читалось недоумение, смешанное с легким раздражением.
– «Как все» — это путь в никуда, Диана, – жестко произнес Ибрагим. – Мы уже говорили об этом. Мы вкладываем в тебя всё: время, деньги, силы. Мы порем тебя за двойки, потому что нам не всё равно, кем ты станешь. Ты думаешь, родителям тех детей в подворотне есть до них дело? Нет. А нам — есть.
– Но мне больно! – крикнула Диана, теряя контроль. – И в подвале было больно! Дедушка меня бил, а вы сказали, что это правильно!
– Это была закалка характера, – холодно вставила Анна. – Ты должна уметь выживать в любых условиях. Ты сбежала, проявила слабость. Мы наказали тебя за это, чтобы ты запомнила: от проблем не бегают, их решают.
– Я ненавижу этот дом! – выкрикнула Диана и тут же зажала рот ладонью, осознав, что сказала.
В комнате повисла мертвая тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине. Лицо Ибрагима медленно наливалось багровым цветом. Он медленно поднялся с кресла.
– Что ты сказала? – его голос был тихим, но в нем вибрировала такая угроза, что Диана невольно попятилась.
– Я... я не то хотела сказать...
– На колени, – коротко бросил он.
– Папа, пожалуйста, я просто устала...
– На колени! – рявкнул он так, что Мадина, проходившая мимо по второму этажу, вздрогнула и прибавила шагу.
Диана опустилась на ковер. Её трясло.
– Ты неблагодарная девчонка, – Ибрагим расхаживал перед ней. – Мы даем тебе всё, а ты смеешь говорить о ненависти? Анна, принеси ремень.
– Ибрагим, может, не стоит? – Анна посмотрела на дрожащую дочь. – У неё еще следы от вчерашнего не сошли. И уколы...
– Стоит! – отрезал он. – Если мы сейчас позволим ей так разговаривать, завтра она плюнет нам в лицо. Неси.
Анна ушла и вернулась через минуту, неся в руках широкий кожаный ремень. Диана зажмурилась, слезы градом покатились по щекам.
– Ложись на живот, – скомандовал отец.
– Папочка, пожалуйста, я больше не буду! Прости меня! – умоляла она, цепляясь за его брюки.
– Ложись, я сказал.
Экзекуция была недолгой, но мучительной. Каждый удар ремня ложился на уже поврежденную кожу, вызывая вспышки ослепляющей боли. Диана не кричала — она лишь глухо стонала, уткнувшись лицом в ворс ковра. Когда всё закончилось, Ибрагим тяжело дышал.
– Иди в свою комнату. Чтобы я тебя до утра не видел. Уроков на завтра в два раза больше.
Диана поднялась, пошатываясь. Она не смотрела на родителей. В её глазах больше не было просьбы о любви — там осталась только пустота, холодная и бездонная.
Она поднялась к себе, закрыла дверь и легла на кровать, не раздеваясь. Боль в теле была привычной, но боль в душе стала невыносимой. Она взяла свою машинку и с силой швырнула её в стену. Пластмассовый корпус треснул, одно колесо отлетело и закатилось под шкаф.
Девочка зарыдала, уткнувшись в подушку. Она плакала долго, пока слезы не кончились, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием.
Спустя час дверь тихо открылась. Диана не шелохнулась, думая, что это снова отец с проверкой. Но это была Анна. Она несла лоток с медикаментами и мазью.
– Перевернись, – тихо сказала мать.
Диана подчинилась. Анна начала осторожно обрабатывать рубцы прохладной мазью. Её руки были точными и уверенными, но в них не было нежности. Это была работа мастера над испорченным материалом.
– Ты сама провоцируешь отца, Диана, – негромко произнесла Анна, втирая лекарство. – Зачем ты это сказала? Ты же знаешь, как он к этому относится.
– А ты, мама? – Диана повернула голову, глядя на неё воспаленными глазами. – Ты тоже считаешь, что это правильно?
Анна на мгновение замерла. Её пальцы дрогнули, но она тут же вернула себе самообладание.
– Я считаю, что порядок и дисциплина — основа жизни. Без них ты пропадешь. Мы желаем тебе только добра.
– Добро не должно так сильно болеть, – прошептала Диана.
Мать ничего не ответила. Она закончила процедуру, убрала инструменты и встала.
– Спи. Завтра в семь утра подъем. У тебя контрольная по истории, нужно повторить даты.
Когда она ушла, Диана осталась в темноте. Она смотрела на сломанную машинку и понимала: в этом доме невозможно оставаться целой. Тебя либо сломают, как эту игрушку, либо ты сама должна стать такой же твердой и холодной, как этот пол.
На следующее утро всё началось сначала. Будильник, зал, планка, таблица умножения. Ибрагим вел себя так, будто вчерашнего не было. Он был корректен, строг и требователен.
– Семью восемь? – спросил он, пока Диана стояла в упоре лежа.
– Пятьдесят шесть, – ответила она без запинки.
– Хорошо. Еще две минуты.
В школе Диана получила очередную двойку. Не потому, что не знала темы — она знала её идеально. Но когда она вышла к доске и увидела строгое лицо учителя, перед глазами всплыл образ отца с ремнем в руках. Руки задрожали, голос пропал. Она просто стояла и молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса перед предстоящим вечером.
Домой она шла как на плаху. Загородный коттедж, который раньше казался ей крепостью, теперь был тюрьмой. Ибрагим ждал её в дверях.
– Ну? Как успехи?
Диана молча протянула дневник. Она видела, как его лицо каменеет, как желваки начинают ходить под кожей.
– Опять? – его голос был подозрительно тихим. – Заходи.
Он не стал пороть её сразу. Сначала была тренировка. Три часа изнурительных упражнений, до седьмого пота, до темноты в глазах. Каждый раз, когда она пыталась остановиться, свист палки возвращал её в реальность.
– Ты не будешь слабой, Диана! – кричал он. – Ты будешь лучшей, даже если мне придется выбить из тебя всю твою лень!
Вечером, когда она, едва живая, сидела за уроками, в комнату зашли оба родителя. Анна держала в руках шприц.
– Твои показатели концентрации падают, – сказала она. – Мы введем курс ноотропов. Это поможет тебе лучше соображать.
– Мам, не надо... пожалуйста... мне вчерашних хватило...
– Ложись, Диана, – Ибрагим подошел к ней, и девочка поняла, что сопротивление бесполезно.
Она легла. Боль от укола была привычной, жгучей. Она уже не кричала, только тихо скулила, вцепившись зубами в край подушки.
Когда родители ушли, к ней заглянула Мадина. Она посмотрела на свернувшуюся на кровати сестру и презрительно фыркнула.
– Знаешь, Диан, а ведь папа прав. Ты просто неудачница. Если бы ты хоть немного старалась, тебя бы так не мучили. А ты вечно строишь из себя жертву.
– Уходи, Мадина, – прохрипела Диана.
– И уйду. У меня свидание, а ты сиди тут, учи свои даты. Неудачница.
Диана осталась одна. Она смотрела на обломок машинки, который так и лежал под шкафом. В её голове созрел план. Нет, она не собиралась бежать — она знала, чем это закончилось в прошлый раз. Она решила, что больше не будет плакать. Не будет просить. Не будет чувствовать.
Она встала, подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Бледная, с темными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами.
– Я буду такой, как вы хотите, – прошептала она своему отражению. – Но вы никогда больше не увидите моих слез.
С этого дня Диана изменилась. Она стала идеальным механизмом. Она не пропускала ни одного слова на тренировках, она отвечала на все вопросы учителей, она молча сносила любые уколы и наказания. Ибрагим и Анна были в восторге.
– Видишь, – говорил отец матери, наблюдая, как Диана четко выполняет комплекс упражнений. – Наше воспитание дает плоды. Она становится настоящей Герасимовой.
Они не замечали, что глаза их дочери стали стеклянными. Что она перестала играть с машинкой. Что она перестала улыбаться, даже когда её хвалили.
Однажды вечером, после особенно тяжелой тренировки, Ибрагим подошел к ней и попытался обнять.
– Молодец, дочка. Я горжусь тобой.
Диана не отстранилась, но и не ответила на объятие. Она стояла ровно, как натянутая струна, глядя куда-то сквозь отца.
– Спасибо, папа, – ответила она бесцветным голосом.
В её душе больше не было боли. Там была только пустота, такая же холодная и стерильная, как кабинет её матери. Она научилась выживать в этом стеклянном лабиринте послушания, но цена этой победы была слишком высока.
Диана Герасимова перестала быть ребенком. Она стала идеальным инструментом в руках своих создателей, но внутри этого инструмента больше не билось живое сердце. Она ждала своего часа, зная, что когда-нибудь этот лабиринт рухнет, и тогда она, наконец, сможет уехать далеко-далеко на своей воображаемой машинке, туда, где нет ни палок, ни ремней, ни ледяных глаз тех, кто называл себя её родителями.