Дневник
Печать безмолвия на золотых страницах
Тронный зал Цитадели пропитался запахом гари и холодного озона. Зереф сидел на своем троне, подперев голову рукой, и его взгляд, обычно отрешенный, сейчас был подобен черной дыре, засасывающей свет. Перед ним, опустив головы, стояли двое сильнейших магов империи.
Бог Сирена чувствовал, как по его спине стекает холодная капля пота. В кармане его плаща, прямо у сердца, жгло кожу то самое кожаное издание — блокнот, ставший их общим алтарем и эшафотом.
– Я всегда ценил в тебе преданность, Сирена, – голос Императора звучал тише обычного, что было дурным знаком. – И я ценил твою сдержанность, Ларкейд. Но то, что я обнаружил в астральных следах этого замка... это не преданность. Это безумие, которое ставит под угрозу наш поход.
Ларкейд вздрогнул. Его руки, скрытые в широких рукавах, сжались так сильно, что ногти впились в ладони. Он не смотрел на Сирену. Он вообще ни на кого не смотрел последние три дня, с тех пор как Зереф вызвал их на личный разговор.
– Мой Император, – Сирена сделал шаг вперед, пытаясь вернуть свою обычную маску горделивого превосходства. – Это никак не повлияет на мою боеспособность. Моя магия...
– Твоя магия питается твоим эго, Первый, – перебил его Зереф, и в его глазах вспыхнул алый огонек. – Но сейчас она смешана с чем-то иным. С чем-то, что принадлежит моему творению. Ларкейд, ты был создан для иной цели, нежели быть игрушкой в руках мага, чей шрам на носу ты так усердно воспеваешь в своих мыслях.
Ларкейд побледнел настолько, что стал похож на мраморное изваяние. Он не проронил ни слова, лишь его плечи мелко дрожали.
– Блокнот, – Зереф протянул руку. – Отдай его мне, Сирена.
Мир для Бога Сирены на мгновение замер. Его гордость, его статус, его непоколебимая уверенность в собственной исключительности — всё это кричало «нет». Это была его собственность. Его власть над Ларкейдом. Но перед ним стоял Тёмный Маг, который мог стереть его в порошок одним движением брови.
Медленно, с трудом преодолевая внутреннее сопротивление, Сирена достал тетрадь и положил её в ладонь Зерефа.
– Идите, – сухо бросил Император. – И молитесь, чтобы ваша «связь» не стала причиной вашего падения на поле боя. Если это повторится, я лично развею ваши души.
Когда они вышли из зала, тяжелые двери захлопнулись с гулким стуком, отрезая их от гнева Зерефа. Коридор был пуст. Сирена резко развернулся к Ларкейду, намереваясь схватить его за плечо, выплеснуть накопившееся напряжение, подчинить...
Но Ларкейд отшатнулся. В его глазах, когда-то полных обожания и рабской преданности, теперь зияла пустота.
– Не трогай меня, – голос блондина был лишен эмоций. Это был голос мертвеца.
– Ларкейд, послушай, – Сирена попытался смягчить тон, что само по себе было для него подвигом. – Это просто блокнот. Зереф перебесится. Мы всё еще...
– Мы — ничего, – отрезал Ларкейд. – Ты был прав, Сирена. Я был рабом. Я был жалок. Но Император напомнил мне, кто я и для чего создан. Я не твоя «ценная добыча». Я — ошибка, которую ты использовал, чтобы потешить свое самолюбие.
– Что ты несешь? – Сирена нахмурился, чувствуя, как внутри закипает гнев, смешанный со странным, колючим беспокойством. – Ты сам писал те строки! Ты сам жаждал каждого моего прикосновения!
– Я больше не пишу, – Ларкейд посмотрел ему прямо в глаза, и Сирена впервые не увидел в них своего отражения. – И я больше не чувствую. Оставь меня, Первый. У нас есть война, которую нужно выиграть.
Ларкейд развернулся и ушел, не оборачиваясь. Его белая ряса мелькнула за поворотом, оставив Сирену одного в холодном каменном коридоре.
Прошла неделя. Для Бога Сирены эта неделя стала персональным адом, о котором он никогда бы не признался даже самому себе. Он привык, что Ларкейд всегда где-то поблизости — тенью следует за ним, ловит каждое слово, дрожит от его присутствия. Теперь же блондин стал призраком.
На военных советах Ларкейд сидел в самом дальнем конце стола, подальше от Сирены. Он больше не вступал в споры, не пытался дерзить. Он выполнял приказы четко, холодно и бездушно. Его магия удовольствия, раньше такая яркая и обжигающая, теперь ощущалась как ледяной туман.
Сирена ловил себя на том, что постоянно ищет его взглядом. Он пересматривал свои взгляды на их отношения, и это пугало его больше, чем гнев Зерефа. Раньше Ларкейд был для него лишь подтверждением его величия. Блокнот был трофеем. Но теперь, когда трофей исчез, а «раб» освободился, Сирена осознал, что тишина, воцарившаяся между ними, невыносима.
Он скучал по тому, как Ларкейд закусывал губу. По тому, как он выгибался под его руками. По его своенравному характеру, который Сирена так усердно пытался сломать. Оказалось, что сломанный Ларкейд ему не нужен. Ему нужен был тот, кто любил его вопреки его жестокости.
Сирена нашел его в садах дворца поздно вечером. Ларкейд сидел на краю фонтана, глядя на неподвижную воду. Он сильно похудел, осунулся, а крест на лбу казался теперь клеймом одиночества.
– Ларкейд, – Сирена подошел тихо, без своего обычного пафоса.
Блондин даже не вздрогнул. Он лишь плотнее запахнул одежду, словно ему было холодно.
– Зачем ты пришел? – спросил он, не поднимая головы. – Император запретил нам личное общение вне службы.
– Плевать мне на запреты, – Сирена сел рядом, чувствуя, как его собственная гордость трещит по швам. – Ты избегаешь меня. Ты замкнулся. Это мешает делу.
– Я выполняю все приказы, – Ларкейд наконец посмотрел на него. Его глаза были сухими, но в глубине их Сирена увидел такую концентрацию боли, что у него перехватило дыхание. – Я больше не восхваляю тебя, Сирена. Разве не этого ты хотел? Чтобы я знал свое место? Я узнал его. Оно — в пустоте.
– Нет, – Сирена внезапно схватил его за руки. Руки Ларкейда были ледяными. – Я был идиотом. Я думал, что власть над тобой — это всё, что мне нужно. Но этот зал... эта тишина... я не могу так.
Ларкейд попытался вырваться, но Сирена держал крепко, не давая ему уйти в свою внутреннюю крепость.
– Ты не понимаешь, – прошептал Ларкейд, и его голос наконец дрогнул. – С каждой минутой, когда я не вижу тебя, я умираю. Но с каждой минутой, когда я рядом, я ненавижу себя за то, что люблю тебя еще сильнее. Это не та любовь, о которой я писал в блокноте. То была жажда. А это... это медленный яд. Ты забрал у меня всё, Сирена. Мою гордость, мою тайну, даже мой голос.
– Тогда возьми мой, – Сирена притянул его к себе, не для того чтобы подчинить, а чтобы просто согреть. – Я не умею просить прощения, Ларкейд. Я Первый среди Святых, я Бог Сирена. Но без твоего взгляда я чувствую себя никем.
Ларкейд замер в его объятиях. Он не обнял его в ответ, но и не оттолкнул. Его сердце билось о грудь Сирены рваным, испуганным ритмом.
– Ты врешь, – выдохнул Ларкейд в его плечо. – Тебе просто не хватает твоей игрушки.
– Игрушки не пишут таких слов, от которых у меня до сих пор горит кожа, – Сирена зарылся лицом в золотистые волосы блондина. – Зереф забрал блокнот, но он не может забрать то, что я помню наизусть. Каждую строчку.
– Уходи, – Ларкейд всё же оттолкнул его, вставая с края фонтана. – Между нами больше ничего не может быть. Я больше не буду твоим грешным откровением. Я буду просто оружием империи. Так будет лучше для всех.
Он ушел, оставив Сирену сидеть у фонтана. Рыжеволосый маг смотрел на свои пустые ладони. Он всегда считал, что сила — это способность заставить других дрожать. Но теперь он понял, что истинная сила — это способность удержать того, кто добровольно отдает тебе свою душу.
Ларкейд вернулся в свои покои и запер дверь. Он прислонился к ней спиной, сползая на пол. Его тело горело от прикосновения Сирены, а сердце разрывалось от невыносимой, растущей любви, которая теперь не имела выхода. Он замкнулся в себе, воздвигнув стены, которые, как он надеялся, защитят его от нового падения.
Он перестал восхвалять Бога Сирену вслух. Он перестал писать о нем. Но в каждом его вдохе, в каждой магической частице его существа теперь жило только одно имя. И это была самая стыдная, самая глубокая подробность его любви — он любил своего мучителя даже тогда, когда тот пытался стать человеком.
А в другом конце дворца Бог Сирена стоял перед зеркалом, глядя на свой шрам. Он больше не чувствовал себя Первым. Он чувствовал себя вором, который украл сокровище и не знал, как его сберечь.
Война приближалась, и они оба знали, что на поле боя их связь либо спасет их, либо окончательно уничтожит. Но пока что в коридорах Арболеса царило безмолвие — тишина, которая была громче любых признаний, когда-то записанных в простом кожаном блокноте.