← Назад к обзору

До краев

Утро нового бога

Острый, требовательный позыв, почти забытый за последние сутки мучительной полноты, вырвал Элиана из тяжелого, вязкого сна. Он дернулся, и это простое движение, не скованное ни ремнями, ни чудовищным давлением изнутри, показалось ему оглушительно свободным. Он был пуст. Почти пуст. Живот, еще вчера бывший тугим, раскаленным барабаном, теперь лежал на его теле мягкой, теплой складкой. Кожа, растянутая до предела, все еще была чувствительной и ныла, но невыносимого распирания больше не было.

Рядом кто-то ровно дышал.

Элиан повернул голову. Магистр спал. Он лежал на боку, лицом к Элиану, и его рука по-прежнему покоилась на животе юноши, словно сторож, не покинувший свой пост даже во сне. Но теперь его ладонь не лежала на натянутом куполе, а мягко утопала в податливой плоти. Во сне лицо Магистра утратило свою хищную, властную маску. Высокие скулы, обычно казавшиеся высеченными из мрамора, смягчились. Губы, способные произносить жестокие слова и дарить извращенные поцелуи, были чуть приоткрыты в беззащитной расслабленности.

Одеяло сползло с его плеча, и в тусклом утреннем свете, пробивающемся сквозь тяжелые портьеры, Элиан увидел то, чего не замечал раньше. Кожу Магистра покрывали татуировки. Сложные, темные узоры вились по его руке, плечу и уходили вниз, на грудь. Это были не хаотичные рисунки, а целая система. Чернильные цепи обвивали его бицепс, переплетаясь с готическими крестами, шипами и какими-то алхимическими символами, которые Элиан не мог разобрать. Они выглядели не как украшение, а как печать, как клеймо, выжженное на этой идеальной, аристократической плоти.

Боже, подумал Элиан, и его сердце пропустило удар. Ты просто вышел из моей самой темной фантазии.

В этом спящем мужчине не было ничего от того холодного, расчетливого мучителя, который довел его до грани разрыва. Сейчас он был похож на падшего ангела, на темного принца из готической сказки, который несет на своем теле знаки своей силы и своего падения. И Элиан почувствовал, как в его опустевшем нутре зарождается новое чувство, куда более сильное, чем страх или ненависть. Это было желание обладать. Не просто отомстить, а сделать этого человека своим. Полностью. Без остатка.

Хочу, чтоб ты был моим! Темный принц из сказки!

Позыв в туалет стал нестерпимым. Элиан осторожно попытался убрать руку Магистра со своего живота, но тот что-то недовольно пробормотал во сне и сжал пальцы крепче, не отпуская.

– Эй! – шепот Элиана прозвучал хрипло и неуверенно. Он откашлялся и попробовал снова, на этот раз громче, вкладывая в голос всю новообретенную власть. – Проснись, Лэйт!

Магистр вздрогнул и медленно открыл глаза. Зеленые, цвета мха, они были затуманены сном. Он непонимающе смотрел на Элиана, словно пытался вспомнить, кто это и почему он здесь. Имя, впервые произнесенное вслух, повисло в воздухе, меняя саму атмосферу в комнате. Оно лишало его титула, делало его просто человеком. Лэйтом.

– Что? – его голос был сонным и хриплым, совершенно не похожим на тот властный баритон, к которому привык Элиан.

– Мне нужно... – Элиан почувствовал, как щеки заливает краска. Говорить о таких приземленных вещах после всего, что между ними было, казалось нелепым. – Где туалет, боже!

Лэйт моргнул, окончательно просыпаясь. Легкая улыбка тронула уголки его губ.

– Элиот, я хочу спать, – проворчал он, но руку убрал. – Выйди из комнаты и увидишь дверь в конце коридора, слева. Не заблудишься.

Он зевнул, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и в этом жесте было столько ленивой, домашней грации, что у Элиана снова перехватило дыхание.

– И... – Лэйт снова посмотрел на него, и в его глазах блеснули знакомые насмешливые искорки. – Не ставь меня на пьедестал. Я такой же парень, как ты. Ну... со своими причудами.

Элиан медленно сел на кровати. Тело было слабым, ноги дрожали. Он чувствовал себя опустошенным и странно легким. Взгляд его снова упал на татуировки, на чернильные цепи, обвивавшие руку Лэйта.

– Возвращайся, – добавил Лэйт, заметив его взгляд. Он потянулся, и мышцы на его руках и груди перекатились под кожей, заставляя татуировки двигаться, оживать. – И можешь повнимательнее посмотреть на мои тату. Раз уж тебе так интересно.

Он снова отвернулся и зарылся лицом в подушку, демонстрируя полное намерение снова уснуть.

– Язва, – прошептал Элиан себе под нос, но на его губах играла улыбка.

Он спустил ноги с кровати. Каждый шаг давался с трудом. Мышцы живота, растянутые и ослабленные, протестовали. Но он шел, держась за стены. Коридор был таким, как и говорил Лэйт. Длинный, застеленный мягким ковром, который глушил шаги. Стены были увешаны картинами в тяжелых рамах – темные, тревожные пейзажи и странные, символические натюрморты. Это был не замок садиста, а дом эстета, чьи вкусы были столь же изысканны, сколь и жестоки.

Дверь уборной была из темного дерева с массивной бронзовой ручкой. Внутри все было отделано черным мрамором и серебром. Элиан посмотрел на свое отражение в огромном зеркале над раковиной и не узнал себя. Бледный, с темными кругами под глазами, растрепанный. Но во взгляде было что-то новое. Исчезла загнанность, паника. Вместо них появилась твердость. И предвкушение.

Он справил нужду, и ощущение пустоты стало почти абсолютным. Он вымыл руки ледяной водой, пытаясь привести мысли в порядок. Сделка. Их сделка. Он будет кормить Лэйта. Он увидит, как это совершенное, татуированное тело искажается под напором пищи. Он будет тем, кто причиняет боль и дарит облегчение. И эта мысль пьянила сильнее любого вина.

Когда он вернулся в спальню, Лэйт не спал. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к резному изголовью. Одеяло было отброшено, и теперь Элиан мог видеть его торс полностью. Цепи, кресты и шипы спускались по груди, обвивали ребра и исчезали под поясом свободных шелковых штанов. Он был похож на языческого бога, закованного в священные символы.

– Ладно, – голос Элиана прозвучал неожиданно твердо. – Жди меня, мой идеал во плоти.

Лэйт усмехнулся и похлопал по месту рядом с собой на кровати.

– Иди сюда, раз так не терпится.

Элиан подошел и сел на край кровати, не решаясь приблизиться. Он чувствовал себя одновременно и охотником, и добычей.

– Ты дрожишь, – заметил Лэйт. Его голос снова стал мягким, вкрадчивым.

– Я слаб, – признался Элиан.

– Это пройдет. Тело быстро восстанавливается. Особенно когда есть мотивация. – Он протянул руку и коснулся щеки Элиана. – Так что тебя интересует больше? Цепи? Или кресты?

Элиан вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Он медленно, почти с благоговением, протянул свою руку и коснулся пальцами татуировки на плече Лэйта. Кожа была теплой и гладкой. Чернила под ней казались живыми.

– Всё, – выдохнул он. – Расскажи мне о них.

Его пальцы поползли по руке Лэйта, обводя каждое звено чернильной цепи.

– Это просто рисунки, Элиан, – ответил Лэйт, но не убрал его руку. Он внимательно следил за лицом юноши, за тем, как в его глазах разгорается огонь одержимости.

– Не лги мне, – Элиан поднял на него взгляд. – У тебя ничего не бывает «просто». Каждая деталь твоего пира была продумана. Каждое блюдо, каждое слово. Эти татуировки – тоже часть тебя. Часть твоего ритуала. Я хочу знать.

Лэйт молчал с минуту, словно решая, сколько можно открыть.

– Цепи – это символ контроля, – наконец произнес он тихо. – Напоминание о том, что всё в этом мире, включая нас самих, сковано законами. Физическими, моральными, психологическими. И истинная свобода не в том, чтобы разбить эти цепи, а в том, чтобы научиться ими управлять. Носить их как украшение, а не как кандалы.

Пальцы Элиана замерли на мгновение, а затем двинулись дальше, к груди, где между ключицами был вытатуирован сложный готический крест с шипами.

– А кресты? Это твоя извращенная вера?

– Крест – это символ жертвы, – Лэйт чуть наклонил голову, его зеленые глаза потемнели. – И страдания. Напоминание о том, что боль может быть не только разрушительной, но и созидательной. Она может очищать. Возвышать. Преображать. Как вчерашняя ночь преобразила тебя.

Элиан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он понимал. О, как он теперь понимал. Его собственное страдание стало для него источником новой силы, новой власти. Лэйт не просто мучил его, он посвящал его в свою веру. В религию боли и полноты.

– Ты... ты принес меня в жертву своему богу? – прошептал Элиан, его пальцы коснулись центра креста.

– Я помог тебе принести в жертву твою прежнюю сущность, – поправил Лэйт. – Чтобы ты смог родиться заново. Сильным. Требовательным. Понимающим истинную природу желания. Таким, как сейчас.

Он взял руку Элиана и прижал ее к своей груди, прямо над сердцем.

– Ты чувствуешь? Оно бьется. Я живой. Я не бог и не демон, Элиан. Я просто человек, который нашел свой путь к экстазу. И я показал этот путь тебе.

Элиан смотрел в его глаза, и мир вокруг сузился до этого пространства между ними. Он чувствовал тепло его кожи, ритмичное биение его сердца. Он вдыхал его запах – смесь дорогого мыла, сандала и чего-то еще, неуловимого, мускусного, принадлежащего только Лэйту. И он понял, что пропал. Безнадежно и окончательно.

Он медленно наклонился и поцеловал его. Не так, как раньше – не в исступлении боли, не в порыве страсти. Это был медленный, осознанный поцелуй. Поцелуй-клятва. Поцелуй, которым он запечатывал их сделку и признавал Лэйта своим. Своим богом, своим мучителем, своим будущим творением.

Лэйт ответил на поцелуй, и в его ответе была вся глубина его натуры – нежность и жестокость, контроль и покорность. Он обнял Элиана за плечи, притягивая к себе.

– Значит, ты готов, – прошептал он в губы юноши, когда они оторвались друг от друга.

– Я был готов с той самой минуты, как ты дал мне свое слово, – ответил Элиан. Его голос был спокоен, но внутри все трепетало от предвкушения.

Он отстранился и сел прямо, глядя на Лэйта с вызывающей смелостью.

– Сегодня, – сказал он. – Мы начнем сегодня. Я хочу видеть тебя в том кресле. Я хочу видеть, как слуги приносят блюда. Для тебя.

Лэйт откинулся на подушки, скрестив руки на груди. Его татуировки напряглись. Он смотрел на Элиана с ленивой, хищной улыбкой.

– Как скажешь, мой маленький тиран. Но учти, мой аппетит может тебя удивить. Я не буду плакать и молить о пощаде.

– Я знаю, – кивнул Элиан. – И я не жду этого. Я жду другого. Я хочу увидеть, как твое самообладание треснет под давлением. Как твое идеальное тело взбунтуется против тебя. Я хочу услышать не мольбы, а звуки твоего живота. Громкие. Непристойные. Я хочу, чтобы ты был так же беспомощен, как был я.

Он встал с кровати и подошел к огромному шкафу, который занимал почти всю стену. Открыл его. Внутри висели десятки роскошных нарядов. Шелковые кафтаны, бархатные дублеты, тончайшие льняные рубашки. Все принадлежало Лэйту.

– Что ты делаешь? – спросил Лэйт, с любопытством наблюдая за ним.

Элиан, не оборачиваясь, провел рукой по дорогим тканям.

– Выбираю, во что ты будешь одет во время своего пира. Что-то светлое. Шелк. Чтобы каждая капля жира, каждое пятно от соуса было видно. Чтобы было видно, как натягивается ткань на твоем животе.

Он обернулся, держа в руках рубашку из кремового шелка и облегающие штаны из тонкой замши.

– И никаких зелий. Никаких сиропов для брожения. Только еда. Много еды. Жирной, сладкой, тяжелой. Такой, чтобы она лежала в тебе камнем.

Лэйт рассмеялся. Это был низкий, гортанный смех, в котором не было веселья, но было чистое, незамутненное восхищение.

– Ты учишься быстро, Элиан. Очень быстро. Ты станешь величайшим из моих творений.

– Я стану твоим создателем, – поправил его Элиан, и его глаза блеснули холодной сталью. – А теперь вставай. Пора готовиться к трапезе.

Он бросил одежду на кровать.

– Надень это. Я хочу видеть тебя в этом, когда ты сядешь в кресло.

Лэйт медленно поднялся. Он был выше Элиана почти на голову, шире в плечах. Воплощение силы и власти. Но сейчас он безропотно взял одежду, которую выбрал для него его бывший пленник.

– Хорошо, – сказал он. – Но сначала завтрак. Для тебя. Легкий. Тебе нужны силы, чтобы кормить меня весь день.

Он направился к выходу из комнаты, но у самой двери остановился и обернулся.

– Кстати, Элиан. Что ты предпочитаешь? С чего мне начать свое преображение? Мясо? Или, может быть, что-нибудь сладкое? Я хочу, чтобы первое блюдо, которое ты в меня вольешь, было твоим любимым.

Элиан смотрел на него, на его могучую фигуру, облаченную в чернильные цепи, и чувствовал, как власть, пьянящая и абсолютная, наполняет его до краев.

– Пироги, – ответил он, и его губы изогнулись в жестокой, предвкушающей улыбке. – С мясом и грибами. В густом сливочном соусе. И очень, очень много. Чтобы ты с самого начала почувствовал, что такое настоящая тяжесть.

Лэйт кивнул, и в его зеленых глазах отразился огонь разгорающегося безумия.

– Пироги так пироги. Я прикажу приготовить их. Жду тебя в столовой, мой господин.

Он вышел, оставив Элиана одного в огромной спальне. Юноша медленно опустился на кровать, сжимая в руках шелковую рубашку Лэйта. Он победил. Игра началась заново, но теперь правила диктовал он. И это утро, утро нового бога, было только началом. Началом его сладкой, жестокой мести, которая обещала стать их общим, извращенным наслаждением.