До краев
Первая ложка власти
Элиан привел себя в порядок с тщательностью, граничащей с ритуалом. Горячая вода в мраморной ванной смыла с него остатки липкого, кошмарного сна, но не смогла смыть память о нем. Он долго стоял под упругими струями, глядя, как вода уносит с его кожи невидимую грязь унижения. Его тело, еще вчера бывшее раздутым, болезненным монументом, сегодня казалось чужим — легким, податливым и невероятно уязвимым. Мягкая складка на животе, где еще недавно кожа была натянута до прозрачности, была единственным физическим напоминанием о пытке. Но в зеркале он видел другого человека. Не юношу с испуганными глазами, а мужчину, чей взгляд обрел холодную, стальную глубину.
Он не стал надевать свою старую одежду, пропахшую страхом и отчаянием. Вместо этого он снова открыл шкаф Лэйта, этот пантеон шелков и бархата. Его рука скользнула мимо темных, строгих одеяний и выбрала простую белую рубашку из тончайшего батиста и черные, идеально сидящие брюки. Он одевался медленно, наслаждаясь ощущением дорогой ткани на коже, ощущением возвращенного себе достоинства. Переодевшись, он выглядел не менее красиво, чем его мучитель, но его красота была иной — мягче, нежнее, словно выточенная из слоновой кости, а не из обсидиана.
Он смотрел на свое отражение, и в голове билась одна-единственная, сводящая с ума мысль.
«Боже, неужели я влюблен?»
Мысль была настолько абсурдной, настолько чудовищной, что он едва не рассмеялся вслух. Влюблен? В того, кто превратил его тело в пыточную камеру? В того, кто наслаждался его стонами и унижением? Но отрицать это было все равно что отрицать восход солнца. Да. Он был очарован. Заворожен. Покорен. Не его жестокостью, нет. А тем, что скрывалось за ней. Той страстью, той одержимостью, той извращенной эстетикой, которую он увидел в его зеленых глазах. Той уязвимостью, которую он разглядел в нем этим утром.
Он медленно пошел по коридору к столовой, где его ждал Лэйт. Шаги тонули в густом ворсе ковра. Он был так поглощен своими мыслями, что не заметил, как начал размышлять вслух, его шепот едва слышно разносился по пустому коридору.
– Но как в него не влюбиться?.. В эту бездну, в эту идеальную жестокость, в эти зеленые глаза, в которых отражается целый мир… В его красоту, которую хочется и сохранить, и разрушить одновременно…
Он замолчал, подойдя к приоткрытой двери столовой. И только тогда понял, что говорил это не в пустоту.
Лэйт стоял у окна, спиной к двери. Он уже был одет в то, что выбрал для него Элиан: кремовая шелковая рубашка, облегающая его мускулистый торс, и узкие замшевые штаны. Он не обернулся, но Элиан видел, как напряглась его спина, как замерли его плечи. Он услышал. Он все слышал.
Элиан почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Мгновение паники, стыда. Он раскрыл свою главную тайну, свой единственный козырь. Но потом паника сменилась ледяным спокойствием. Пусть. Пусть знает. Это тоже часть игры.
Он вошел в комнату. Лэйт медленно обернулся. И Элиан увидел то, чего никак не ожидал. На лице Магистра, этого демиурга боли, этого холодного божества, не было ни торжества, ни насмешки. Он был растерян. Он смотрел в пол, и на его высоких скулах проступил яркий, предательский румянец. Он стоял, опустив голову, и его плечи, обычно такие прямые и властные, казались поникшими. Он выглядел… как щенок. Большой, сильный, опасный, но совершенно сбитый с толку щенок, которого поймали на чем-то неожиданном.
Элиан понял: можно считать его полностью покоренным. Не силой, не угрозами, а одним неосторожным шепотом.
– Ты готов? – промямлил Лэйт, так и не подняв глаз. Его голос, обычно такой глубокий и уверенный, прозвучал глухо и неуверенно.
Элиан подошел ближе, останавливаясь всего в шаге от него. Он мог бы насладиться этой минутой, упиться его смущением, надавить, унизить в ответ. Но ему не хотелось. Глядя на этого смущенного, покрасневшего мужчину, он чувствовал не злорадство, а странную, пронзительную нежность.
– Знаешь, Лэйт… – тихо сказал он. – Я думаю, твою красоту сложно будет испортить. Даже если твой живот станет размером с гору.
Лэйт наконец поднял на него глаза. В их зеленой глубине плескалось такое смятение, такая уязвимость, что у Элиана перехватило дыхание.
– Может… тогда будешь в меня влюбляться не только по этой причине… – прошептал он, и это было не предложением, а почти мольбой.
Элиан улыбнулся. Это была его первая искренняя улыбка за долгое, долгое время.
– Может быть, – ответил он. – Но для этого тебе придется сначала пройти через все то, через что прошел я. Без этого мы никогда не будем на равных.
Лэйт покраснел до ушей. Он молча кивнул, словно принимая условия безоговорочно. Вся его властность, вся его садистская аура испарились, оставив после себя лишь человека, готового на все ради… чего? Ради этой новой, безумной игры? Или ради того, кто эту игру затеял?
– Иди, – приказал Элиан, и его голос снова обрел твердость. – Садись.
Он указал на кресло, стоявшее в центре зала. То самое кресло. С его широкими подлокотниками, высокой спинкой и едва заметными следами от ремней, которые Элиан, казалось, все еще чувствовал на своей коже.
Лэйт пошел к креслу, и в его походке не было прежней уверенности хищника. Он двигался как человек, идущий на эшафот, но с готовностью и даже каким-то странным предвкушением. Он сел. Шелковая рубашка натянулась на его широких плечах. Он выглядел в этом кресле чужеродно, как дикий зверь в золотой клетке. Но он был здесь. По своей воле.
– Начинай, – сказал он, глядя на Элиана снизу вверх. – Я весь твой.
Он положил обе руки себе на живот. Плоский, твердый, пересеченный линиями мышц, под которыми угадывались темные узоры татуировок. Он медленно, почти любовно погладил себя.
– Я хочу отключиться от еды, Элиан, – его голос стал ниже, интимнее. – Я не хочу думать. Я не хочу считать куски. Я хочу просто принимать. Чувствовать, как ты меня наполняешь. Хочу, чтобы твои руки были моим единственным разумом. Моей единственной волей.
В этот момент в зал вошли двое слуг в безупречных ливреях. Они несли огромный серебряный поднос, на котором возвышалась гора пирогов. Золотистых, румяных, источающих божественный аромат жареного мяса, грибов и сливочного соуса. Пар вился над ними, обещая обжигающее, сытное блаженство. Слуги поставили поднос на стол рядом с Элианом и, не поднимая глаз, бесшумно удалились.
Элиан взял один пирог. Он был тяжелым, горячим. Он разломил его, и из хрустящей корочки на тарелку хлынул густой, кремовый соус с кусками нежного мяса и грибов. Аромат стал почти невыносимым. Он взял вилку и нож, отрезал первый кусок. Затем отложил приборы и взял кусок пальцами. Так было правильнее. Интимнее.
Он подошел к Лэйту. Тот сидел с закрытыми глазами, его руки по-прежнему лежали на животе. Он дышал ровно, глубоко, словно медитировал.
– Открой рот, – тихо сказал Элиан.
Лэйт послушно приоткрыл губы. Элиан вложил ему в рот кусок пирога. Лэйт медленно, тщательно пережевывал, его кадык дернулся, когда он сглотнул. Элиан смотрел на него, не отрываясь. Он положил свою свободную руку на живот Лэйта, на его руки. Он почувствовал, как под его ладонью напряглись мышцы пресса.
– Я здесь, – прошептал Элиан. – Я контролирую. Тебе не нужно думать.
Он вернулся к столу, взял следующий кусок. Потом еще один. И еще. Он кормил его методично, безжалостно, но в его движениях не было злобы. Была сосредоточенность хирурга, совершающего сложную операцию. Лэйт ел молча, не открывая глаз. Он полностью отдался процессу, превратившись в идеальный сосуд, который просил наполнить.
Первый пирог исчез. Элиан взял второй. Он был еще горячее. Соус пачкал его пальцы, но он не обращал внимания. Он снова и снова подносил куски к губам Лэйта.
– Чувствуешь? – спросил он шепотом, когда второй пирог был на середине. Его рука все так же лежала на животе Лэйта. – Чувствуешь, как тяжесть опускается вниз? Как она начинает давить изнутри? Это только начало.
Лэйт не ответил, лишь коротко кивнул. Его дыхание стало чуть более прерывистым. Под ладонью Элиана мышцы живота уже не были такими каменными. Они начали поддаваться, расслабляться под давлением пищи, скапливающейся внутри.
Второй пирог закончился. Потом третий. Гора на подносе заметно уменьшилась. Лэйт все так же сидел с закрытыми глазами, но его лицо слегка побледнело. На лбу выступила едва заметная испарина. Шелковая рубашка начала прилипать к спине.
– Тебе тяжело? – спросил Элиан, поднося к его рту очередной кусок.
– Да, – выдохнул Лэйт, проглотив. Это было его первое слово за все время.
– Хорошо, – сказал Элиан.
Он чувствовал под рукой, как живот Лэйта начал меняться. Он больше не был плоским. Появилась легкая, едва заметная выпуклость. Ткань рубашки перестала лежать свободно, она начала мягко обрисовывать контуры наполняющегося чрева.
Элиан почувствовал укол чистого, незамутненного триумфа. Он делал это. Он разрушал это идеальное тело. Он лепил из него нечто новое по своему образу и подобию.
Четвертый пирог. Пятый. Лэйт начал дышать ртом. Его грудь тяжело вздымалась. Каждый глоток давался ему с видимым усилием. Элиан видел, как он борется с позывами своего тела, с инстинктом, кричащим «хватит!». Но он продолжал глотать. Потому что он дал слово. Потому что Элиан приказал.
Когда на подносе остался последний, шестой пирог, Лэйт открыл глаза. Его зеленые радужки потемнели, в них стояла туманная дымка страдания.
– Элиан… – прохрипел он. – Я… полный.
Живот его был уже заметно округлившимся. Не огромным, не гротескным, как был у Элиана, но уже определенно не плоским. Это был тугой, плотный шар, выпирающий из-под шелковой рубашки. Замшевые штаны, еще недавно сидевшие свободно, теперь плотно обтягивали его талию.
– Я знаю, – спокойно ответил Элиан. Он разломил последний пирог. Соус показался ему особенно жирным, а запах – удушающим. – Но это еще не конец. Ты помнишь, как кормил меня десертом, когда я умолял остановиться? Ты говорил, что место есть всегда.
Он взял самый большой кусок и поднес к губам Лэйта.
– Ешь.
Лэйт посмотрел на кусок, потом на Элиана. В его взгляде была мольба. Та самая, которую он так любил видеть в глазах Элиана. Но сейчас она была направлена на него. И это было слаще любого десерта.
– Пожалуйста… – прошептал Лэйт.
– Я не просил тебя. Я приказал, – отрезал Элиан, и его голос был холоден как лед.
Лэйт закрыл глаза и снова открыл рот. Он жевал медленно, с трудом, и Элиан слышал тихие, влажные звуки из его переполненного нутра. Его живот, и без того тугой, напрягся еще сильнее. Элиан чувствовал это своей ладонью. Он чувствовал, как стенки желудка растягиваются до предела, как пища давит на другие органы.
Он скормил ему весь последний пирог. До последней крошки. Когда все было кончено, он отступил на шаг, чтобы оценить свою работу.
Лэйт сидел в кресле, тяжело откинувшись на спинку. Его лицо было мертвенно-бледным, губы сжаты в тонкую линию. Он дышал часто и поверхностно, не в силах сделать полный вдох. Его живот выпирал из-под рубашки заметным, твердым куполом. Пуговица на поясе штанов была на грани того, чтобы отлететь. Он был великолепен. Сломленный, страдающий, но все еще невероятно красивый в своем новом, рукотворном несовершенстве.
Внезапно живот Лэйта издал громкий, протяжный звук. Не тихое урчание, а настоящий рев протеста. Громкий, влажный, непристойный.
Лэйт вздрогнул, и по его щекам снова разлился густой румянец, на этот раз от стыда.
Элиан рассмеялся. Тихо, но от всего сердца. Он подошел и опустился перед креслом на колени, оказавшись на одном уровне с раздутым чревом своего творения. Он снова положил обе руки на тугой шар живота. Он был горячим, твердым и вибрировал от непрекращающейся работы внутри.
– Вот, – прошептал Элиан, глядя в потемневшие от боли и унижения глаза Лэйта. – Вот тот звук, который я хотел услышать. Музыка моего реванша.
Лэйт ничего не ответил. Он просто смотрел на Элиана, и в его взгляде смешалось все: боль, покорность, стыд и… восхищение. Он видел перед собой не мстительного тирана, а своего нового бога. Бога, которого он сам создал из боли и унижения.
– Это было только первое блюдо, Лэйт, – мягко сказал Элиан, его пальцы начали вычерчивать на натянутой ткани рубашки успокаивающие круги, точно так же, как Лэйт делал для него. – Впереди еще обед. И ужин. Я хочу, чтобы к ночи ты не мог пошевелиться от собственного веса. Я хочу, чтобы ты молил меня о помощи. Я хочу, чтобы ты полностью принадлежал мне.
Он наклонился и поцеловал его. Не в губы. А в живот. Прямо через шелковую ткань. Он прижался губами к горячей, натянутой плоти, вдыхая запах еды, пота и дорогого парфюма.
Лэйт судорожно выдохнул и вцепился пальцами в подлокотники кресла. Его тело содрогнулось.
– Да… – прохрипел он, и это слово было одновременно и стоном боли, и вздохом экстаза. – Да, мой господин.
Элиан поднял голову и улыбнулся ему самой нежной и самой жестокой из своих улыбок.
– А теперь отдыхай. Тебе нужно переварить это. Накопить немного места. Для следующего пира.
Он поднялся, отошел к окну и посмотрел на сад. Он чувствовал себя всемогущим. Пустота внутри него была заполнена. Не едой. Властью. И этой странной, темной любовью, которая только что прошла свое первое боевое крещение. Игра началась. И он, Элиан, был готов играть в нее до самого конца. До последнего стона. До последнего куска. До полного и абсолютного слияния их душ в этом извращенном раю боли и полноты. А Лэйт, его прекрасный, сломленный бог, будет его вечным, покорным партнером. И это было все, чего он когда-либо желал.