До краев
Зеркало обжорства
Время застыло, превратившись в густой, тяжелый сироп. Единственным его мерилом были судорожные вздохи Лэйта и низкое, недовольное урчание, доносившееся из его раздувшегося нутра. Он так и сидел в кресле, откинув голову на спинку, его лицо было бледным и влажным от испарины. Кремовая шелковая рубашка, еще утром лежавшая на нем свободной волной, теперь была натянута на его торсе, как вторая кожа, беспощадно обрисовывая контуры внушительного, твердого живота, который выпирал из-под нее тугим холмом.
Элиан не двигался. Он стоял у окна, но не видел сада. Все его существо было сконцентрировано на фигуре в кресле. Он наблюдал, впитывал, анализировал. Каждый напряженный мускул на шее Лэйта, каждое поверхностное движение его груди, каждая тень, ложившаяся во впадины под скулами, — все это было частью его триумфа, мазками на полотне его мести. Он добился своего. Он сломал его. Но глядя на это страдающее, прекрасное тело, Элиан чувствовал не только злорадство. В глубине души, там, где все еще жила память о собственных муках, шевелилось нечто иное. Понимание. И странное, болезненное сочувствие, которое было неотделимо от желания причинить еще большую боль.
– Болит? – спросил он, нарушая тишину. Голос его прозвучал ровно, почти безразлично.
Лэйт медленно повернул голову. Его зеленые глаза, затуманенные страданием, сфокусировались на Элиане.
– Да, – выдохнул он. – Очень. Тяжело… и горячо. Будто внутри не еда, а раскаленные камни.
– Я знаю это чувство, – кивнул Элиан. Он подошел к креслу и снова опустился на колени, как послушник перед алтарем. Его взгляд был прикован к тугому куполу живота. – Опиши мне. Я хочу знать все. Каждую деталь.
Лэйт вздрогнул. Просьба была жестокой в своей интимности. Она заставляла его не просто страдать, а анализировать свое страдание, облекать его в слова, преподносить его своему новому господину как дар.
– Давление, – начал он, его голос был хриплым и напряженным. – Оно повсюду. Под ребрами, внизу живота… Кажется, что кожа вот-вот треснет. И я не могу вздохнуть полной грудью. Легкие словно сдавлены.
– Хорошо, – прошептал Элиан. Его пальцы легли на натянутый шелк. Ткань под ними была горячей, влажной. Он чувствовал, как под ней перекатываются и подрагивают твердые мышцы пресса, тщетно пытающиеся сдержать внутренний напор. – А что еще?
– Звуки, – Лэйт смущенно отвел взгляд. – Они… унизительны. Я всегда контролировал свое тело. Каждое движение, каждый вздох. А теперь оно живет своей жизнью. Бурчит, стонет… Предает меня.
В подтверждение его слов, живот издал долгий, булькающий стон, заставив Лэйта закусить губу и покраснеть еще сильнее.
Элиан улыбнулся. Он наклонился и прижался ухом к животу Лэйта, прямо к эпицентру этих звуков. Он слышал глухие удары, влажное хлюпанье, протяжный гул — целый оркестр пищеварения, играющий симфонию его реванша.
– Это не предательство, – прошептал он, его дыхание опаляло ткань рубашки. – Это честность. Твое тело говорит правду. Оно говорит мне, что оно полное. Что оно принадлежит мне.
Он выпрямился и посмотрел Лэйту в глаза.
– Мне нравится эта музыка, Лэйт. Я хочу слышать ее громче.
Лэйт смотрел на него, и в его глазах не было ненависти. Только безграничная покорность и что-то еще… что-то похожее на обожание. Он видел в Элиане не просто мстителя, а того, кто наконец понял его суть, кто говорил с ним на одном языке — языке боли, контроля и полноты.
– Да, мой господин, – прохрипел он.
Элиан поднялся и начал медленно ходить по комнате. Он не торопился. Он хотел, чтобы Лэйт помучился в ожидании. Чтобы тяжесть в его желудке стала невыносимой. Чтобы он прочувствовал каждую минуту этой пытки, которую сам же для него и придумал.
Прошел час. Потом другой. Солнце переместилось, и его лучи, пробиваясь сквозь портьеры, легли на бледное лицо Лэйта. Он больше не пытался сидеть прямо. Он обмяк в кресле, его руки безвольно лежали на подлокотниках. Дыхание стало еще более поверхностным, а живот, казалось, раздулся еще сильнее. Пироги, пропитанные жирным соусом, лежали в нем мертвым грузом, превращаясь в источник тупой, ноющей боли.
– Ты выглядишь так, будто тебе нехорошо, – заметил Элиан, останавливаясь перед ним.
– Мне нехорошо, – подтвердил Лэйт, не открывая глаз. – Меня тошнит.
– Даже не думай, – голос Элиана стал жестким. – Ты помнишь, что я обещал тебе, если ты попытаешься избавиться от моего «дара»? То же самое касается и тебя. Если хоть крошка вернется назад, мы начнем все сначала. Но в следующий раз это будут не пироги. Это будет свиной жир и ледяная вода. Ты меня понял?
Лэйт судорожно сглотнул и кивнул. Угроза была действенной. Он знал, что Элиан исполнит ее. Он сам научил его этой безжалостности.
В этот момент двери столовой снова открылись. Вошли те же двое слуг. На этот раз они несли огромную серебряную супницу, от которой шел густой пар, и корзину, доверху наполненную свежеиспеченным белым хлебом с хрустящей корочкой. Запах был другим — более тонким, но не менее соблазнительным. Пахло лесными грибами, сливками и мускатным орехом.
– Обед, – объявил Элиан с улыбкой. – Я подумал, что после такой тяжелой пищи тебе нужно что-то более легкое. Кремовый суп-пюре из белых грибов. Он почти не займет места.
Лэйт открыл глаза. В них стоял ужас. Жидкая пища была еще хуже твердой. Она заполнит все пустоты, каждую щель, создавая равномерное, всепроникающее давление.
– Нет… Элиан, пожалуйста… – прошептал он. – Я не смогу. Я сейчас лопну.
– Лопнешь? – Элиан склонился над ним, его лицо было всего в нескольких дюймах от лица Лэйта. – Какая интересная мысль. Я всегда хотел посмотреть, что будет, если дойти до самого конца. Мой предел ты знаешь. А вот твой нам только предстоит выяснить.
Он отошел к столу, взял половник и налил полную глубокую тарелку густого, ароматного супа. Затем взял ломоть хлеба, отломил от него мякиш и обмакнул в суп.
– Открой рот, – приказал он, подойдя к креслу.
Лэйт затряс головой. Это было его первое проявление неповиновения. Не бунт, а инстинктивная реакция тела, дошедшего до предела.
– Я сказал, открой рот, – повторил Элиан, и в его голосе зазвенела сталь. Он свободной рукой грубо схватил Лэйта за подбородок, заставляя его посмотреть на себя. – Не заставляй меня применять силу, Лэйт. Не порть этот момент. Ты же сам этого хотел. Ты хотел быть в моей власти. Так будь.
Взгляд Лэйта метнулся от лица Элиана к ложке с пропитанным супом хлебом. Он видел в глазах юноши непреклонную решимость. Он проиграл. Он сдался еще до начала. Он медленно, с видимой неохотой, приоткрыл губы.
Элиан вложил ему в рот размокший хлеб. Лэйт с трудом проглотил его, и Элиан почувствовал, как дернулся его кадык. Он видел, как по лицу его мучителя-раба пробежала волна тошноты, как он сжал кулаки, борясь с рвотным позывом.
– Хороший мальчик, – прошептал Элиан и снова потянулся к тарелке.
На этот раз он зачерпнул полную ложку супа и поднес к губам Лэйта.
– Глотай.
Лэйт глотал. Ложка за ложкой. Горячая, густая жидкость лилась в его переполненный желудок, добавляя давления, распирая его изнутри. Элиан кормил его медленно, давая прочувствовать каждый глоток, каждую новую волну боли. Его рука снова лежала на животе Лэйта, и теперь он чувствовал не только твердость, но и какое-то внутреннее колыхание. Словно под его ладонью был туго набитый бурдюк, в который продолжали вливать жидкость.
Первая тарелка опустела. Элиан налил вторую.
– Хватит… – простонал Лэйт. Его дыхание стало хриплым, свистящим. – Я не могу больше дышать…
– Можешь, – спокойно возразил Элиан. – Дыши ртом. Неглубоко. Ты быстро привыкнешь.
Он снова обмакнул хлеб в суп и поднес к его рту. Лэйт отвернулся.
– Лэйт, – голос Элиана был опасно спокоен. – Посмотри на меня.
Лэйт медленно повернул голову.
– Ты помнишь зеркало? – спросил Элиан. – Ты помнишь, как подвел меня к нему и заставил смотреть? Как ты говорил, что я — монумент чревоугодию?
Лэйт молча кивнул.
– Теперь твоя очередь.
Элиан отошел, взял со стены небольшое зеркало в серебряной раме и поставил его на стол напротив Лэйта, так, чтобы тот видел свое отражение.
Лэйт смотрел на себя с ужасом. Он видел бледное, измученное лицо, темные круги под глазами. Но самое страшное было ниже. Его торс, его гордость, его идеальное, вылепленное годами тренировок тело было искажено. Из-под натянутой до предела шелковой рубашки выпирал огромный, круглый живот. Он выглядел чудовищно, гротескно. Он был точной копией того, кем был Элиан вчера. Зеркало обжорства.
– Видишь? – прошептал Элиан ему на ухо. – Видишь, каким прекрасным ты стал? Таким полным. Таким беспомощным. Ты — мое произведение искусства, Лэйт. Мой шедевр. А шедевр должен быть завершенным.
Он снова взял ложку.
– Ешь.
Лэйт смотрел на свое отражение, и что-то в нем сломалось. Он перестал сопротивляться. Он открыл рот и покорно принял ложку. Он ел, не отрывая взгляда от зеркала, наблюдая, как с каждой ложкой его живот становится все больше, все круглее, все невыносимее. Он видел, как натягивается ткань рубашки, как морщится шелк вокруг пуговиц, готовых вот-вот выстрелить.
Элиан скормил ему всю вторую тарелку. Потом начал третью. Суп в супнице, казалось, не убывал.
Внезапно раздался тихий, но отчетливый треск. Одна из пуговиц на рубашке Лэйта не выдержала и отлетела, открывая взору полоску бледной, туго натянутой кожи.
Лэйт вздрогнул и опустил глаза, не в силах больше смотреть на свое отражение.
Элиан усмехнулся. Он отложил ложку и протянул руку. Его пальцы коснулись обнаженной кожи. Она была горячей, гладкой и натянутой, как кожа барабана. Он провел пальцами по краю разошедшейся ткани, затем расстегнул следующую пуговицу. И еще одну. Он расстегнул рубашку до самого пояса, полностью обнажая раздувшееся чрево Лэйта.
Это было завораживающее и жуткое зрелище. Кожа была настолько натянута, что под ней проступала сетка синеватых вен. Татуировки, еще утром бывшие четкими символами власти, теперь были искажены, растянуты на огромном холме плоти. Чернильные цепи казались тоньше, кресты — шире. Пупок, раньше бывший аккуратной впадинкой, теперь был вывернут наружу.
– Вот так, – с удовлетворением произнес Элиан. – Теперь я вижу свою работу во всей красе.
Он снова взял ложку.
Лэйт уже не протестовал. Он был в каком-то трансе, полностью поглощенный болью и унижением. Он механически открывал рот, глотал, чувствуя, как последняя капля воздуха вытесняется из его легких.
Супница наконец опустела. Элиан отставил тарелку.
– А теперь хлеб, – сказал он. – Чтобы впитать все соки.
Он взял оставшиеся в корзине ломти, разломил их и начал методично запихивать в рот Лэйту. Сухой хлеб с трудом проходил по горлу, царапая его. Лэйту приходилось делать несколько судорожных глотков, чтобы протолкнуть каждый кусок.
Когда последний кусок исчез во рту Лэйта, Элиан отступил на шаг.
Свершилось.
Лэйт сидел в кресле, представляя собой картину абсолютного поражения. Его обнаженный живот был невероятных размеров — огромный, раздутый, блестящий от пота шар, который тяжело лежал на его коленях и давил на бедра. Он был твердым на ощупь, и любое движение отзывалось в нем глухим, плещущимся звуком. Дыхание Лэйта было коротким, рваным, он хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Его глаза были закрыты, а по вискам катился пот.
Щелк.
Громкий, резкий звук заставил их обоих вздрогнуть. Пуговица на поясе замшевых штанов не выдержала давления и отлетела, ударившись о мраморный пол. Застежка-молния с тихим скрежетом поползла вниз, и живот Лэйта, освобожденный от последнего сдерживающего фактора, вывалился наружу, на несколько дюймов увеличившись в объеме.
Лэйт издал тихий стон, в котором смешались боль и предельное унижение.
Элиан смотрел на это, и его сердце колотилось где-то в горле. Он победил. Он не просто повторил свою пытку — он превзошел ее. Он довел этого идеального, контролирующего все и вся человека до состояния полной, абсолютной беспомощности.
Он подошел и снова опустился на колени. Он положил руки на горячую, обнаженную плоть живота. Он чувствовал, как она дрожит под его пальцами. Он чувствовал, как внутри все бурлит, плещется и стонет.
– Как ты себя чувствуешь, Лэйт? – спросил он тихим, вкрадчивым голосом.
Лэйт медленно открыл глаза. В них стояли слезы. Слезы боли, бессилия и… чего-то еще.
– Я… в твоей власти, – прохрипел он, и это было признанием, капитуляцией и присягой одновременно.
Элиан наклонился и поцеловал его. На этот раз в губы. Поцелуй был долгим, глубоким, полным торжества и странной, темной нежности. Он слизывал с его губ соленый вкус пота и слез.
– Да, – прошептал он, оторвавшись от его губ. – Ты в моей власти. Полностью. И это только обед.
Он встал и отодвинул зеркало.
– Тебе не нужно больше на это смотреть. Теперь на это буду смотреть я.
Он снова положил руку на огромный, подрагивающий живот.
– Отдыхай, мой прекрасный, сломленный бог. Переваривай. Набирайся сил. Ужин обещает быть незабываемым. Я прикажу приготовить жареного гуся, целиком. С яблоками. И картофельный гратен со сливками. И, конечно, десерт. Большой, очень большой торт.
Он видел, как расширились зрачки Лэйта, как по его телу пробежала волна ужаса.
– А пока… я буду рядом, – закончил Элиан. – Я буду слушать твою музыку. И ждать, когда ты снова будешь готов принять мой дар.
Он сел в кресло напротив, не сводя глаз со своего творения. Лэйт, его Магистр, его Лэйт. Его собственное, рукотворное зеркало обжорства. И глядя на его страдания, Элиан понимал, что влюблен в него еще сильнее, чем прежде. Влюблен в эту разрушенную красоту, в эту покорную силу, в этот раздутый, стонущий живот, который теперь был символом не его унижения, а их общей, извращенной, бесконечной любви.